Меню

Зовите палачей выдувайте ветер с труб

Зовите палачей

Марио: «Зовите палачей, я заплачу.
Зовите палачей, я так хочу.
Зовите их, зовите, я руки им пожму.
Пусть выполнят работу, что им лишь по плечу.
Пускай мне выбьют зубы — обещаний не даю,
Пускай отрубят руки — взяток не беру,
Язык пускай отрежут, лгать больше не хочу.
И сильные мне ноги, больше ни к чему.
Пускай меня убьют — жить больше не могу.
Зовите их, зовите, я сам всё оплачу.»
Случайный прохожий: «С безумцем разглагольствовать не стану.»

Тото: О, Марио, я думал ты мудрец.
Я верил, что среди сухого мира
В твоей душе зацвел цветов венец.
К оазису твоих душевных дум
Свой караван изнеможденный,
Навстречу огненному ветру,
Я гнал, но в голове был шум.
Меня пытались оттолкнуть,
Чтоб я не шёл к тебе навстречу.
Я их не слушал, ты же знаешь.
За всё перед судьбой отвечу.
Зачем сейчас решил ты меня скинуть,
Зачем зовешь надменных палачей,
Прошу, очнись!
Ведь вместе мы сильней.
Я тебе верил,
Ты меня обманешь?
Ты говорил:
«Не бойся милый, Тото,
Толпа не знает куда она идёт,
Толпа не видит где её дорога
И каждый в той толпе — наивный идиот.
Не верь пророкам
Сердца их преданы порокам.
В душе гордыню убивай,
И к правде себя прививай.
Больше не следуй за толпой,
Будь предан мне.»
— Предан тобой.
Я предан, как больной ослепший пёс.
Кого зовешь ты здесь друзьями?
Людей, что соберут тебе костёр,
Тех, кто окутает тебя цепями?
И только я, помочь бы смог.

Марио: «Тото, прости,
Но я не лгал,
Я просто слабым оказался.
Мне снился сон, что я тиран.
Я своей силы испугался.
Я должен мир избавить от себя.
Прости же, друг,
Волнуюсь за тебя.
Мои слова отчаянно храни.
Я вижу, на подходе палачи.
Сейчас умру,
Но ты же знаешь, я вернусь.
И не таи в душе навеянную грусть.
Меня ты знал, так помни обо мне
Ну что ж, пора.
Начнём же пляски на огне.»

Тото: «О Боже, Марио,
Какие к чёрту сны.
Я в них не верю
И ты их прокляни.
Мне тоже снилось, что мы умрём в бою.
Ну а теперь ты сдался, я за тебя молю.
Бежим!
Бежим пока не поздно.
Они не смогут лошадей догнать.
Мы убежим туда, где нас не знают.
Мы сможем заново жизнь свою начать.»

Марио: «Нет, уходи.
Мне от себя не убежать.
Не стоит тебе за руку держать
Того, кого сейчас начнут карать.
Ну отцепись же, глупый, и беги!
Не стоит лицезреть,
Спектакль для толпы.»

Тото: «Упёртый, чёрт тебя дери!
Прости меня, прости прости.
Постойте, он не псих и не бунтар!»

Марио: «Его не знаю я, палач,
Вот гонорар.
Бери скорей и жги костёр.
Рождён в крови
Уйду с огнём. »
12.08.2016
Продолжение-
Палач: «Ведите их на эшафот»
Марио: «Ты что, палач,
Просил я за себя,
А Тото отпусти,
Он чист как небо, как вода»
Палач; «Да не бурчи ты,
Я слушал не тебя.
Приказ умнейшего из всех,
От короля!»
Марио: «Вот так дела, Тото, беги!»
Тото:»Нет, Марио,
Пусть сон мой станет явью.
Держи же меч
Я гнев на них направлю!
Погибнем за благое дело,
Погибнем,
Пусть несёт молва:
Король убил несчастных и невинных, Носить корону ему мало ума!»
Палач: «Мы не убьем вас, Отправляйтесь с нами.
Тото; «Нам дела нет до вашей болтовни.
Уж лучше умереть под облаками,
Чем гнить в темницах
С такими же,
Как ты!»
Палач; «Смотрите ,черти,
Я предупреждал,
Я предлагал вам обговорить проблему.»
Тото: «Ты предлагал нам сдаться,
Трус и хам.
Сражайся же и бейся за победу. Сражайся же и знай, что смерти
Я не боюсь,
А даже ожидаю.
Ты предложил надеть мне кандалы,
Но я свободным умереть желаю!»

Сошлось железо и накалился воздух
Запахло смертью-
Ветер с площадей
Наш милый друг, ещё он отбивался
А кто то у ворот(1) уж был в числе гостей.
31.07.2017

Источник

Номинация на Приз читательских симпатий

Номинация на «Приз читательских симпатий»(ПЧС)

Одновременно с соревнованием в парах проходит отбор лучших стихотворений в Номинации на Приз читательских симпатий, а это значит, что участникам предстоит серьёзная продолжительная работа по отбору лучших произведений из представленных на конкурс.
Каждый автор должен назвать понравившиеся ему произведения, указав его номер и название (не менее 5(пяти) и не более половины из 64-х. Результаты выбора(голосования) заносятся в специальную форму Рейтинг будет определяться по количеству набранных участниками голосов (от мах до мин).
Голосование обязательно для каждого участника конкурса, так как мы и только мы можем назвать самых талантливых, ярких, запоминающихся авторов, а не друзья, товарищи, коллеги…
Голосование продолжается до окончания итогов полуфинала.
Непроголосовавший участник лишается всех поощрений.

Одновременно с Номинацией работает ЖЮРИ конкурса в соответствии с Правилами и Регламентом Кубка.

Форма для заполнения отмеченных стихотворений
1 Долгое ожидание
2 А времечко спешит
3 Август
4 И появляется рассвет
5
6
7
8
9
10
11
12 и так далее

Выкручивая мокрое бельё,
включил отжим на сотни оборотов.
когда тебя обманывает кто-то,
невыносимым кажется житьё.
Когда разлуки долгой нет конца,
и что и как там толком неизвестно,
с утра до ночи не находишь места
от беспокойства. Лужи у крыльца
так глубоки, что тонешь по колено,
и лучше просто дома, у окна
смотреть — не отворил ли воротА,
ведь должен он вернуться непременно!
А время тянет бесконечный шлейф,
перо, скрипя, царапает бумагу,
и тянет в сон, и лучше я прилягу.
Сидеть и ждать — не знаю пытки злей.
Забыться на минуту иль на час,
увидеть в грёзах милое созданье,
придумать и исполнить наказанье,
простить за всё, услышав пару фраз.
Ах, лживое спасение. приму
фантазии взамен ненужной правды,
ты рядом, но, наверное, однажды
расскажешь всё — и я тебя пойму.

Наверно, состояние души
соизмеряем качеством событий.
А времечко спешит, спешит, спешит
в особом ритме.

Мелькают годы, как в немом кино
под звукоряд усталого тапёра.
Печально мне смотреть сейчас одной
на спящий город.

Перемежаясь, гаснут фонари
то — здесь, то — там на фоне чёрных улиц.
Напротив, в доме абажур горит —
чего проснулись?

На пятом. Посчитала этажи.
Найти, как я, в ночи слонов пытались.
Смотрю — на подоконнике лежит
забытый заяц.

Хозяйка, видно, выросла давно
и поменялся весь набор игрушек.
Я пригляделась — в кухне, за окном,
сидит старушка.

Качнулось время, холодом обдав.
Вот так проходит жизнь. И у Порога
дрожащим зайцем: «Как пройти сюда? —
мы спросим Бога.

Тают в сумраке белые ночи
Постепенно. Вступает в права
Август яркий, божественный, сочный,
К завершению лета глава.

Вечерами прохладней. Котенком
Выползает на берег туман.
Напевает о чём-то тихонько
В камышах вольный ветер-шаман

Над землей — аромат спелых яблок,
Соблазнительно манит – душист.
Август день начинает с улыбок,
Чуб пшеничный вихраст, золотист.

В пестрых юбках сады и поляны,
Многоцветьем объяты леса,
Облака на рассвете румяны,
Бриллиантами в травах роса.

Мы вышли в ночь и шли к реке,
Молчали, говоря друг с другом.
Прошли, не видимы никем
Серебряным росистым лугом.
Считали звёзды по пути,
Сбивались, снова начинали.
Нам было радостно идти
В закрытые туманом дали.
Ночь шла за нами по пятам,
Прохладой трогая за плечи.
А месяц по небу летал,
То отставал, то шёл навстречу.

И вот река у наших ног,
Зовёт к себе теплом молочным.
Волну бросая на песок,
Нас одарить любовью хочет.
А мы полны ей до краёв,
Но отказать реке не можем.
И погружаемся в любовь,
На мягкое речное ложе…
Нам хорошо сейчас вдвоём,
И тишину июльской ночи
Глотками с наслажденьем пьём
И этим делаем короче.
И появляется рассвет.
Смущённый откровеньем нашим,
Он робко прошептал: – Привет! –
И, отвернувшись, встал на страже.

Была среда. Застряв над Спасской башней
Клубилась туча, дождь прижав к груди;
Обычный день, такой же как вчерашний,
Бессмысленно по городу бродил.

Сидел в пустом кафе за чашкой чая,
Зевал, курил, рассматривал гостей
И бесконечно длился, огорчаясь
Отсутствием хороших новостей,

Подслушивал чужие разговоры,
Людские тайны прятал в рукава,
Считал ворон, столбы и светофоры,
То хмурился, то что-то напевал.

Под вечер суетился бестолково,
Загадывал, считал до десяти,
Но не случилось ничего такого,
Чтоб появился повод не уйти.

Переплыть океан бессонниц,
Брод найти и на берег выйти.
Засыпая, услышать звонниц
Перекличку. Из пряжи нити
Натянула судьба упруго –
Мойры плакали у порога:
«Не найдешь ты лихого друга
И во снах». На пруду осока
Танцевала, легко колышась,
Зверь испуг наводил глазами,
Свет струился по елям пышным.
Длился сон и внезапно замер.

07 В дом наш входят без спроса.

«В дом наш входят без спроса. Рассевшись на мягких диванах,
наливают коньяк и сигарой кубинской дымят.»
( Гнедой )

В дом наш входят без спроса. Рассевшись на мягких диванах.(с)
Затянувшейся паузой — несколько долгих минут —
Сохраняют улыбки на лицах довольно-румяных,
(Так себя беспардонно в деревне обычно ведут).
Завязал разговор о дождливой погоде всё в узел —
И смущение наше, и смелость прихода гостей.
Согреваемся чашкою чая. А нас всё конфузит.
Пролилось между нами так много вечерних дождей.
«Сколько лет, сколько зим», — повторяем избитую фразу,
И на кухню бежим, и стругаем московский салат
Потакая гостям, и погоде, и памяти — сразу,
И почти забываем из прошлого старый разлад.
Скоро всех соберёт за столом — виноватых и правых,
Шашлыка неизменно любимый, густой аромат.
А пока развлекаются гости — извечное право —
Наливают коньяк и сигарой кубинской дымят. (с)

С тех самых пор, как умерла жена,
Он день и ночь проводит у окна
Без книг, без телевизора, без смысла.
Живёт лишь тем, что видит за окном:
Дороги гладь, деревья, серый дом
И край луны обломком коромысла.

Из тесной комнаты не выходя,
Он слушает мелодию дождя
И смотрит в пузырящиеся лужи.
Ему плевать, кто платит по счетам,
И кто даёт уход его цветам,
Кто принесёт обед ему иль ужин.

Он знает, что из разговоров с НЕЙ,
Из вспомнившихся зримо тёплых дней
Теперь его остаток жизни соткан.
Он не отстал от сути ни на пядь.
Вот только не дано ему понять,
Что здесь, в палате, вовсе нету окон.

Вот и снова в сарафан одето
Время жаждет пламени костров,
Сбрасывая цепи из запретов,
Ищет счастье в ситце вечеров.

А рассвет, скользя атласом ярким,
Прячет свежесть в капельках росы.
Молодым , красивым, ладным, статным
Входит день, даря свои часы.

За окном желанная свобода,
Распростёрлась зеленью лугов.
И мечта, достигнув небосвода,
Нежится в перине облаков.

Зеркала озёрной робкой глади,
Отражают нежность и покой.
И душа, изнежившись в прохладе,
Позабыла френч свой городской.

Сочность чувств малинового цвета,-
Спелость жизни отразила в раз.
В лепестках ромашек есть ответы
И желаний чувственных окрас.

Хрущёвка. Пятый этаж, но зато кирпич.
Работа — в автобусном парке водителем.
Вполне приличный жених-коренной москвич
С квартирой, оставшейся после родителей.

И симпатичный. Высокий, как каланча.
Если без каблуков, то надо на цыпочки
Мне было встать, чтоб достать до его плеча.
План вначале был прост- домашняя выпечка

(Пи-рож-ки). По-соседски его угостить,
Чтобы он разглядел, какая я лапочка,
Наконец- то. Потом попросить заменить
В коридоре перегоревшую лампочку.

Все получилось, казалось. Меня в кино
Он пригласил, и вел себя очень вежливо.
А потом вдруг зачем-то сказал, что давно
Любит (ну кто б мог подумать!) Веру Брежневу.

И, мол, я похожа на его идеал —
Волосы, как у Веры, и даже родинка.
Меня вдруг накрыло-надо же, вот нахал!
Любит её, а в кино- то со мной, вроде бы.

Ну, в общем, той ночью было мне не уснуть.
К утру я решила, что надо завязывать
С пирожками и прочим. Расстанусь с ним. Пусть
Любит Брежневу Веру, дурак долговязый.

И, в чёрный список внеся его телефон
(Только вот у виска не крутите пальчиком),
Записалась спонтанно в ближайший салон,
И стала брюнеткой со стрижкой «под мальчика».

А когда вернулась домой, он меня ждал
У дверей. Прощенья просил. Мол, по- прежнему
Пусть все будет у нас, мол меня он искал
Много лет, и пофиг ему Вера Брежнева.

11 Не оттого ли снятся сны

Сверяю вёсен каждый шаг с Великим праздником Победы,
Смотрю на северный большак и вижу доблестного деда.
Не оттого ли снятся сны, не оттого ли снится вечность
С пьянящим запахом весны, весны цветущей, бесконечной,
Где он – красивый, молодой, на запад гонит супостата,
В медалях грудь, с войны домой герой(!) приходит в сорок пятом.
Живёт простой солдат в стихах, в стихах известного поэта,
Живёт простой солдат в веках, могилка солнышком согрета.
А я застенчивым птенцом лечу на светлый праздник детства,
Туда, где пахнет чабрецом, а память сердца, как наследство,
И, к ночи голову клоня, ловлю приятных снов моменты,
И пламенеет жар огня костром гвоздик на постаменте.
Лечу с возвышенной мечтой, всегда в пути, всегда в дороге.
Рогатый месяц золотой качает ночку меж отрогов.
За тридевять земель без слов, за сотни длинных километров
До полустанка сладких снов лечу на синих крыльях ветра.
Замшелый клён твердит: «Постой! Остановись, хоть на минутку,
Да приглядись, твой дом пустой, в саду завяли незабудки».
Но всё равно шепчу: «Встречай! Маячит значимая веха!»
Нарочно или невзначай, но внук на родину приехал.
Не оттого ли снятся сны, не оттого ли снится вечность
С пьянящим запахом весны, весны цветущей, бесконечной.
Смотрю на северный большак и вижу доблестного деда,
Сверяю вёсен каждый шаг с Великим праздником Победы.

Читайте также:  Ту труба стальная диаметром 57х6

Черничное вино,
Вкус нежен и так сладок.
Жизнь, главный режиссер,
Подкинула кино —
За столиком сижу
Я, сударь, с вами рядом.
И с наслажденьем пью
Черничное вино.
Быть может, вы моих
Дождетесь поцелуев,
А, может, я уйду,
Ни слова не сказав.
Черничное вино
Я медленно смакую
И пристально гляжу
В зеленые глаза.
Не мало есть у нас
Сюжетов в кинолентах.
Прошли мы Крым и Рим,
И грохот медных труб.
Черничного вина
Вы мне ещё налейте.
И считывайте вкус
С моих черничных губ.
А утро принесет
Приятную прохладу.
В рубашке вашей я
В сад распахну окно.
Не надо лишних слов,
И ничего не надо.
Мне вылечило боль
Черничное вино.

«Любви и светлой, и туманной
Равно изведаны пути.
Они равно душе желанны,
Но как согласье в них найти?»
А.Блок

Когда любовь светла, прозрачна,
омыта чистою слезой,
она манит вуалью брачной
и приглашает за собой
в уют домашнего ковчега,
где царствуют покой и нега.
.
Когда неведомо-туманна
она пульсирует в крови,
когда коварна и обманна —
что ждать от этакой любви?
Забыты воля и покой,
и пропадаешь. Боже мой!
Когда сомненья рвут на части,
теряешь призрачное счастье.
Иль обретаешь? Не пойму,
что нужно сердцу и уму.
.
«Но как согласье в них найти?» —
порой неведомы пути.
.
Вот так стою на перепутье
и для себя решаю сам —
одной любви оставлю будни,
другой — все праздники отдам!

Стылый асфальт под колёсами стелется,
Осень уверенно давит на газ,
Судьбы людские — печальные мельницы,
Тенью бескрылой витают вдоль трасс.

Вёрсты российские — муза философам
Или поэтам, рифмующим «жисть»…
Вдруг… на дороге. малюсеньким островом,
Рыжий комочек – котёнок, кажись?!

Доли секунд… Нет. Пожалуй, их не было,
Стоп… аварийка… ремень на отлёт…
Кажутся вечностью полосы белые.
Мир начинает секундный отсчёт…

Что угораздило мелкого выскочить?
Кто наверху указал мне маршрут?
Мимо рычащих стосильных «опричников»
Двое… навстречу друг другу бегут…

Мы умудрились! Мы сделали главное!
На разделительной той полосе
Соединились большое и малое.
В этой истории выжили все!

Тёплый асфальт под колёсами стелется,
Осень беспомощно давит на газ,
Машут мне вслед окрылённые мельницы —
Всё в этой жизни зависит от нас.

15 Вот и вышел век на стрежень.

Вот и вышел век на стрежень.
Поезд мчится: тук да тук, –
позабыть зовёт о прежней
теплоте пожатья рук.
Крепко заперты вагоны,
чтоб никто не выходил.
Бесконечны перегоны
от рождений до седин.
Не мечись в купе, попробуй
жить в мелькании огней,
ты ведь жив ещё, не робот,
знаешь точно, что важней.
Встань, попробуй влезть на крышу,
опусти стекло окна.
Ветер хлещет. Что ж ты? Выше
только небо и луна.
Снова рельсы мир качают.
Не даёт ступить боязнь:
вдруг порвётся за плечами
с жизнью тоненькая связь…
И – стоишь. Нигде, и – где-то.
Воздух сладок и смолист.
Поезд мчит, и нет ответа:
есть ли, жив ли машинист.

Майский вечер был теплым и тихим,
лишь жужжали жуки басовито.
Целовал под кустом меня Тихон.
И под блузку мне лез деловито.

Я шептала, — Не надо, не надо!
Ах, оставьте вы это занятье.
Я сама себе, Тихон, не рада,
ведь на мне родовое проклятье!

Говорила мне бабка, — Танюша,
кто «цветок» твой сорвёт самым первым,
однозначно отдаст Богу душу,
через месяц, не больше (примерно).

Не фригидна я. Чё за наезды?
А бабуля не зря говорила!
Ты уверен в себе, пень облезлый?
Ну и ладно. Я предупредила.

. Этой ночью мне Тихон приснился
Улыбался улыбкою странной.
— Ты скажи мне, как ты умудрился,
утопиться в реке нашей сраной?

Все сбылось, что бабуля вещала.
Зря смеялся ты: мол, это враки.

А теперь ты на дне у причала.
Объедают лицо твое раки.

В янтарный проём между летом и пледом,
Ромашковым полем, зимой пышнотелой
Идём, тащим воз всякой всячины следом –
Того, что поспело, того, что пропелось.
А рядом – моря и созвездий пучины,
Сизифа уставшего ждущие камни,
Тащить что-то следом нет, в общем, причины –
Останется память, одна только память…
Но тащим… Таращимся влево и вправо,
Колючкой цепляемся к прошлому лету.
Но всё, что останется – правда, лишь правда…
Где правда – не нужно ни солнца, ни света.
Под лунною лампой змеится дорога…
Впервые живём, первый раз умирать нам…
И всё, что мы встретим – изранит нам ноги,
А всё, что полюбим – нам сердце изранит.

Любимый мой — большой поэт,
И в стройке знает свой секрет,
Да, и пахать еще умеет —
На ниве пахотной седеет.

Построил баньку он с умом
И размечтался под окном,
Где ждёт меня, обнять желая,
И предаваясь лени рая.

Пришла — работу принимать:
Парная, топка, веник, лейки.
— А это, как же понимать? —
Нет для меня резной скамейки!

Ответил тихо он, обняв:
— Зачем тебе скамейка эта?
И чуть легонько приподняв,
Продолжил, полный пиетета:

-Коней ты любишь. Посмотри!
Его создал тебе в угоду!
Пегас подарит счастья дни
И в баньке сделает погоду.

Что возразить ему могу?
Я лишь промолвила: У-у-гу.
Коньком на баньке восхитилась
И с милым «от души» помылась.

Нас не суди, читатель, строго:
От баньки. к сердцу. путь-дорога.

Ты выслал по вайберу давнее фото:
Смотрю и не верю, и плакать охота.
Когда ж это было? В безоблачном, юном,
Далёком году с бесконечным июнем,
Сосновым привольем и речкой у дома,
Где каждая тропка до боли знакома.

Там – отпуск у мамы и счастье каникул,
И папа привозит в корзине клубнику,
Готовят варенье с душистою пенкой,
А осы кружатся над сладкой тарелкой.
На старой сосне там висит репродуктор,
Звучит передача про «доброе утро»,

С восторгом встречают гостей у порога
И радостно всем оттого, что нас – много.
Живётся беспечно, доверчиво, просто –
Чудесно устроена память подростков –
Плохое забылось, хорошее помним.
Но там – наше детство и там наши корни.

На выцветшем снимке – мгновение встречи:
Девчонка воздушная – острые плечи,
Два брата, сестрёнка, ещё дядя Саша…
Такая родная компания наша!
Вся жизнь впереди (мы ещё «повоюем»)
И целое лето с волшебным июнем.

20 Прошептала трава луговая

Прошептала трава луговая:
«Нет, она его не понимает».
И добавил ей куст ежевики:
«Есть получше, и выбор великий».

Прокричала с березы сорока:
«Одинока она, одинока!
И справляет горючую тризну
По своей неудавшейся жизни».

К ночи дружно заухали совы:
«На нее он и смотрит сурово.
Нет, уже не бывать ей невестой,
Для другой облюбовано место».

Героиня всех тех пересудов
Искусала уж до крови губы.
Так жалела она и любила,
Так о счастье о женском молила,

Что пошли измененья в природе:
Солнца луч заискрил на восходе,
Луговая трава, в брызгах росных,
Заплетает венок судьбоносный.

Аэропорт. Погода портится.
И вместо сердца лоскуток.
Стою у мраморного бортика.
Ты улетаешь на Восток.

Глаза тяжёлые и влажные
Не подниму, не хватит сил.
Хочу сказать до боли важное —
Мне нужно, чтобы ты простил.

Упала пуговка-жемчужина
С рубашки цвета ячменя;
В один момент обезоружила,
Сковав неловкостью меня.

И, закрывая брешь ненужную,
Ты мне накинул палантин.
Мы завтра будем странно ужинать:
И я одна, и ты один.

Полгода станут сиротливыми;
Приходит ночь на смену дню.
Моими будешь жив молитвами.
За дом не бойся — сохраню.

Весной мы встретимся по-доброму,
На перекрёстке двух миров.
Слова, мне кажется, подобраны.
А, может быть, не надо слов.

Воробей ютится
В кровле за стрехой.
Я совсем не птица,
Я сам-семь плохой.

Утром хлеба крошку
Брошу воробью
И, быть может, кошку
Я в душе убью.

На друзей атаку
Мирно завершу –
Без затей собаку
В сердце задушу.

Не полезу спьяну
В окна стилем «ню» –
В мыслях обезьяну
Ловко прогоню.

Зло – такая малость,
Выключу его.
Глядь – и не осталось
«Я» ни одного.

В лилии по теплу
Падаю на часок,
Кружатся на лету
Бабочка и сачок.

Радужная весна
Шествует: «Я ничья!»
Взмах и на небесах
Ромбиком ячея.

Листиками дрожит
Лилия надо мной.
До смерти хороши
Крылышки на панно.

У меня под окном, на берёзовой ветке,
был замечен висящим зелёный томат.
Ботаничка явилась, прищурилась едко
и отправила селфи в учительский чат.

Приезжал академик, разглядывал чудо,
нецензурно с собою ведя диалог.
Ассистентка в перчатках, в чуднУю посуду,
собрала на анализ берёзовый сок.

Любопытные к дому пошли вереницей.
Караульного кто-то поставил во двор,
тот кормился на месте кефиром и пиццей.
У калитки, на лавочку, сел билетёр.

Журналисты вели репортаж о явленьи,
невзначай пробудив Грету Тунберг от сна,
и ООН затрясло от её обвинений —
довели, типа, климат, — до самого дна!

Величав, словно шах, прибыл шейх из Дубая —
семена помидорной берёзы купить.
Всё для счастья, мол, есть у него — не хватает
лишь её на аллее в саду посадить.

Подарил. На мечте наживаться — не дело!
Шейх — в восторге. И в гости к себе пригласил.
Помидор краснотой наливался несмело.
но загнил и с березы упал, — не дожил

до триумфа своей дегустации миром.
Мир забыл про него через несколько дней.
Я доволен — асфальт проложили к сортиру,
и проверку прошёл на ура суперклей.

P.S. Это было давно, это было недавно,
мне казалось не будет событий чудней.
Шейх дубайский прислал нынче снимок забавный —
он в обнимку с берёзкой, — томаты на ней.

Росток, пробившийся на свет,
Тебя ждёт много разных бед:
Холодные дожди, ветра,
Невыносимая жара, —

Все будут сдерживать вокруг,
Но стебль становится упруг.
Будь стоек, радостно встречай
Рассвет, и крепнуть успевай.

И только лишь окрепнешь ты,
Замрут от дивной красоты,
Её однажды явишь всем,
И будешь не сравним ни с кем.

Да лето быстро пролетит,
И время рост твой завершит.
Уходят на Земле в свой срок —
Событий неизбежных рок.

Волна скользила в след волне,
влекла в свои объятья,
и Вы такой. морской вполне,
и я в воздушном платье.

А кто-то ждал на берегу,
звучали ритмы presto:
потом о нас ему солгу,
сейчас – ничья невеста.

Шептали чушь, глаза в глаза
смотрели жадно, страстно,
и знали, знали, что нельзя.
Но чушь была прекрасна!

Поезд мчится, мчится, мчится,
На него народ садится.
Слева камушек лежит.
Я проехал полустанок,
Справа крыши в виде дранок,
Дебри, заросли, самшит.

В дебрях тигр с котячей мордой,
И улитка в форме, форме.
В общем, железнодорожник —
Пусть он делает обход.
Молотком стучит по рельсам
Как художник, с интересом
Слушая, как звук идёт.

Стук колёс всё ближе, ближе,
Паровоз уже в Париже,
Дальше море-океан.
Дальше дюны, дальше ветер,
Страны, волны, солнце светит.
В общем — много разных стран.

Множество креолок пылких,
В море плавают бутылки
С неизвестных островов.
В них промокшие бумаги,
Робинзоны бедолаги
Шлют обрывки всяких слов.

От калитки до скамейки,
Там индусы. Есть индейки —
Птицы разные живут.
«Ванечка! Пора обедать,
хватит по дорожкам бегать»
Понял я — меня зовут.

Est modus in rebus – ВСЕМУ ЕСТЬ ПРЕДЕЛ
(все имеет свою меру) –
римский поэт Гораций
(Квинт Гораций Флакк, 65 – 8 до н. э.)

Смотрит в окно луна… колдунья твоя уснула,
Чувственно отдала, и снова не душу – тело.
Кроткая, как дитя, терпение без предела.
Сколько ещё считать безропотных полнолуний…

Будет женой, слугой, наложницей – кем угодно:
Слово твоё – закон, исполнит намёк твой каждый.
Только ты знаешь: сон она разорвёт однажды,
Вылетит вдруг в окно… Невидима и свободна!

Матово над Москвой луна золотится маслом,
Тихое волшебство ещё на путях разлито…
Только с тобой не та надёжная Маргарита,
Мера твоя пуста, и ты – далеко не Мастер.

*базовый ритм стихотворения – логаэд:
1оо1о1 / о1оо1о1о

И мчатся, мчатся, мчатся кони,
Лишь вьётся пыль из-под копыт.
Жизнь уместилась на ладони.
Планеты падают с орбит
И возвращаются обратно —
У них в запасе сотни лет.
А на ладони, безвозвратно,
Есть только миг, как вспышки свет.
Успеть бы всё вместить в мгновенье:
Рассудка лёд, души огонь.
И двух сердец прикосновенье
Пусть крепче врежется в ладонь.
И радость первого рассвета,
И боль от будущих утрат,
И эти звёзды, и планеты,
И догорающий закат…
Увы, нам время не подвластно,
А жизнь похожа на блицкриг.
Но как же всё-таки прекрасно,
Что нам дарован этот миг!

Читайте также:  Вытяжная труба для гриля

30 Наше заветное солнышко

Осень дождливая. Тяжкая грусть
К горлу волной подкатила — громадиной.
Солнце сокрыто. Как в сказке ль, украдено?*
Мне бы вернуть… Все твержу наизусть:
«Я не волшебник, я только учусь».**

Пусть и не мальчик давно я, не паж,
Все постигаю науку по зернышку.
Верю ли в чудо, что выпало Золушке?
И не окажется ль солнце — мираж?
В жизни хватило потерь и пропаж.

Грусть… Я в ней благо и смысл нахожу.
Выше чувствительность. Только ли к ссадинам?
Солнце похищено некою гадиной…
Вырвать из пасти свою госпожу
Нет, не по силам ребенку-пажу.

Вот и учусь я всю жизнь. Ну а грусть.
С нею — в душе доброты, сострадания
Больше. И радость ценнее, желаннее;
Свет. Непременно за ним возвращусь.
Вырву из пасти, как в сказке я,
пусть

Кончилось лето, померк небосвод.
Ах, это наше заветное солнышко,
Вовсе не вечное в милой сторонушке.
Сколько томилось во мраке болот…
Греет. Вернулось. Осенний восход.
. . . . . . . . . . .

Мрачны картины пустующих душ.
Свет и тепло их, как солнце украдены.
Утром и душами этими найдено —
Солнце вернулось в родимую глушь,
В дни наступивших пугающих стуж.

P.S.
Добрая фея для верных пажей.
С детства молюсь я своей госпоже —
Солнцу, что в небе, в ладонях, в душе.

Со мной порою так бывает:
Любовь, как море, наплывает
И, заглушив любые боли,
Безумной подчиняет воле.

Со мной порою так бывает:
Тоска, как туча, налетает,
И мне тогда любые чувства
Становятся смешны и чужды.

Легко наедине с собою,
Не зная ни тоски, ни боли,
Бродить, от счастья изнывая!
Но так со мною не бывает.

Я сама была такою триста лет тому назад…
(«Романс черепахи Тортиллы», к/ф «Приключения Буратино»
Слова Б.Окуджавы, музыка А.Рыбникова)

Каморка папы Карло. Чистый лист,
Рисуем очаги житейской пьесы,
Ища свой ключ на связке общей мессы,
Где каждый — мим, гримёр и сценарист.
Меняем глас на малый портатив,
Как азбуку на сольдовое злато.
Скользим по трапу вместо акробата,
Себя под декорации /сменив/
Сказанья тридевятых лет и царств
На ночь одной и тысячной порока.
Всё дурни на печи да лежебоки,
Да лапти прошнурованных мытарств,
Маржу где часом ждут от пятаков,
Наивно доверяя мене лисьей;
Три корки хлеба чающие в призе.
Как просто «буратинят» дураков.
А дурень ждёт паёк от крох хлебца —
Базилио — и тот, почти ослепший, —
Алисий друг, не знающий, что пеший
Он при дворе под лапой хитреца.
Как часто личит сей аксессуар
Из шор — колье вожжи лисы-плутовки,
Меняющей личины. и морковки
И друг — делец. — Не дурень — дуремар!
И егозим, бывает, карантин,
Не слушая стихов пьеро; мальвины,
Озлобившись где дышат в наши спины
Чуланы габардинных паутин.
И всё бежим вприпрыжку, второпях
На чей-то бал, пускаясь в чьи-то плясы,
Играя роль в театре карабаса,
Меж актами болтаясь на гвоздях.

И пусть не каждый сыщет свой очаг,
Но важно как. собою быть — Поленом!
Жить сердца роль, не сделав сказку бренной,
Любя зверьков, пиявок, палача.

Где лес за оврагом и тропка к реке
Поодаль обрыва в тени, в холодке,
Шмели совершают крутые пике,
И травы готовы к покосу,
Где влажная пойма цветущих лугов,
Созревший камыш у речных берегов,
Где нет никого – ни друзей, ни врагов,
Коси да коси, без вопросов.

Сомлевший от марева дух травяной
Тебя накрывает горячей волной,
Воды родниковой, почти ледяной
Плеснёшь на лицо! – вроде легче,
Косою под корень размашисто – вжжжик!
Лягушка отпрыгнет – сдурел что ль, мужик?
Утрёшь каплю пота, что по лбу сбежит:
– Уйди, не дай бог, покалечу!

Там хочется навзничь упасть на лугу,
Считать облака и лесные «ку-ку»
И даже слегка задремать на боку
От летней настоянной браги,
Где купол небесный лазурью расшит,
Где так беззаботно бы жить – не тужить,
Качаясь под ветром, как те камыши,
Поодаль у речки в овраге.

34 Куда мне деться в эом январе?

Куда мне деться в этом январе,
Где даже Рождество не загостилось,
Где в слове «радость» полукруглый «рэ»
На угловатый «гэ» исправил стилос.
Где выдавил из комнаты квадрат
И арку входа, и проёмы света,
И биссектрисы каждого угла
Пересеклись во мне, и я – их центр.

Куда мне деться в этом январе,
Где вечное «поздняк» на циферблате,
Где снег напоминает крем-брюле,
Испачканное в угольной помаде.
Где маскарад – уже не карнавал,
Где снимок отложился негативом,
И в чёрной вьюге правят мрачный бал
Вороны белые и каркают ворчливо.

И вдруг так остро в этом январе —
Откуда взялся мой душевный голод? —
Захочется мне в Питер. В Питер? Мне?!
В сырой и прежде нелюбимый город?

Гляжу в окно и ясно понимаю:
Мне нужно в Питер. Без него – всё не
И прям сейчас, а не когда-то в мае:
Читать судьбу с листа – a livre ouvert.

А ночь шумит и движется как поезд,
С платформы Сон до станции Проснись
И там где виден Ориона пояс,
Опять летит нерусский мальчик Нильс.

Куда, зачем, какие к чёрту гуси?
Уставший Мартин как «Farman» коптит,
Но ты спешишь и звёзды словно бусы
Рассыпались по Млечному Пути.

В твоём полёте некая система,
Маршрут цивилизации иной.
Вперёд! Вперёд! Там крысы Глимингема
Тебе готовят подвиг под Луной.

Взорвётся воздух, дудочка сыграет,
Земля застынет на своей оси.
Но кончилась эпоха самураев
И Швеция мала как апельсин.

Там короли, отлитые из бронзы,
Там гном в петле верёвки бельевой,
Читаешь сказку, как всё несерьёзно,
Но Розенбом пока ещё живой.

Мы с Нильсом так похожи в этом джазе,
Мы оба смотрим в небо по ночам.
У каждого есть Акки Кнебекайзе,
Скользящая у левого плеча.

Перрон, доступный всем ветрам,
Тропинка-змейка:
Звала рабочих по утрам
Узкоколейка.

Глотало баб и мужиков
Нутро вагонов,
Сливался гулкий стук шагов
С лесным жаргоном.

В хвосте — дощатый, как сарай,
Вагон-конюшня,
Поодаль — кухня-«ресторан»,
Где шторки в рюшах.

Гудел надрывно паровоз
И ржали кони.
Тайга. Работа на износ
В любом сезоне.

По вечерам со всех сторон
Спешили дети —
Мы прибегали на перрон
Рабочих встретить.

Мне было сказочно тепло
От рук отцовских,
И пахла дымом и смолой
Его спецовка.

В чернично-клюквенном раю,
Как богатейка,
Кормила каждую семью
Узкоколейка.

Сегодня жалит без конца
Слеза скупая —
Дороги нет, и нет отца,
Осталась память:

Листок помятый наградной
И телогрейка,
Да грусть о проданной давно
Узкоколейке.

Жизнь наша то богата, то убога,
Бурлива, как с порогами река,
До ненависти так близка дорога,
А до любви — безумно далека.

Мы всё спешим, мелькают даты, лица,
Рождаются проблемы каждый день,
И нужно хоть на миг остановиться,
Перезагрузку сделать. Только — лень.

Так жизнь проходит в мелких столкновеньях, —
Единственная, между прочим, жизнь,
А мы всё ждём прекрасного мгновенья,
Чтоб радостно сказать ему: «Продлись!»

38 Когда в стихах всё просто и понятно.

Когда в стихах все «просто и понятно», —
Читателю, увы, не достаётся
Ни реплик, ни догадок, ни открытий,
Ни двери, что в нарнийский лес ведёт.

Хоть кулаком стучи, хоть бейся лбом,
Но это — только дверца — только шкафа.
Табличка с надписью «Нарнийский лес»
Не превратится в пение дриады.
Мохнатых ног задорный перестук,
Звон молотков по кузницам подземным
И золотистой гривы ореол —
Все это недоступным остаётся,
Как будто вовсе и не существует, —
Когда слова исчерпаны словами,
Когда перед тобою — платяной
Старинный шкаф — и больше ничего.

Велосипед желаний сделан так,
Чтоб левая педаль была короче,
Чтоб правая цепляла край обочин,
Когда с ним управляется простак.

Велосипед хотений — как смешно.
Пожалуйста, не смейся громко, Отче!
Я закрутил педали, что есть мочи,
Я думал — ехать быстро не грешно.

Я молод был, всё было впереди,
Нет ничего длиннее нашей жизни,
Беги, лети, цепляйся или висни,
Но не убий, не лги, не укради.

Так думал я, и будет всё легко:
Друзья, любовь, родители, работа,
Малина, земляника, шёлк капота
И губы, как парное молоко.

Коварен путь на транспорте таком.
О, как педаль обочину цепляет!
Цепные псы из подворотни лают,
И лёгкие пропахли табаком.

А дальше в гору, хоть и тяжело,
Ведь, если остановишься, то крышка.
Желание, как маленькая мышка,
Исполнилось, скользнуло, отлегло.

Дорога в гору замедляет прыть,
Колёса превращаются в квадраты,
Собрав все силы, выпрыгнуть и рад бы,
Но должен я педали докрутить.

Без огня не будет дыма
пионерского костра –
мне рисует образ Крыма
наше доброе вчера.
На усталость нет намёка –
рад вернуться в прошлый век,
из «прекрасного далёка»
в красногалстучный Артек.
Там под солнышком не тесно,
восхищают море, пляж…
Всем друзьям хватает места –
берег детства, общий, наш –
островок перепелиный…
Там хранит гора-Медведь
сладкий запах спелой дыни,
там я слышу горна медь,
вижу белые панамы,
белых чаек на воде…
Там ещё стучат тамтамы
юных пламенных сердец,
там живут мечта и вера
в краснозвёздочный значок…
Там под камушек Венера
прячет жёлтый башмачок…

Серега, здравствуй, как ты там живешь
В битловско-брежневских семидесятых,
Пока еще ни в чем не виноватый
И часто с правдой путающий ложь?

Не огорчайся тем, что быт убог,
Не так уж и плоха Страна Советов,
В которой люди ходят на поэтов,
Как будто на хоккей или футбол.

Пока все просто, все тебе с руки,
Но за ошибки жизнь накажет строго,
А потому не убегай с уроков,
А коль сбежал, то сочиняй стихи.

Взгляни вокруг — не барствует народ,
Но, радуясь, живет «в семье единой»,
И Пугачева вскоре «Арлекино»
На конкурсе победно пропоет.

Поверь, Серега, правде нет цены,
А вот судьба десятки раз обманет…
Тебе, я знаю, не служить в Афгане,
Что станет рваной раною страны.

Ты, может, ожидаешь — под конец
Я напишу возвышенное что-то,
А мне сейчас одно сказать охота:
Живи по чести, как учил отец.

Поговорить нам — много есть причин,
Проблемы впереди стоят оравой…
Я написал письмо. Но как отправить,
Чтоб ты его, Серега, получил?

42 Не прячь под зонтом обаятельный взгляд

Сегодня ты плакала. В сердце тревога.
Нечаянно волосы спутал твои
Шальной ветерок (избалован немного)
К тебе он летел рассказать о любви.

О нежности, солнца улыбке игривой,
Что цвет изумрудный надолго в чести’.
Планету озябшую сделай счастливей
И нас, недовольных, сумеешь спасти:

От взоров унылых, от будней тоскливых,
Рассветов седых, монотонности дней.
Верни безмятежность ночей соловьиных.
Нас, грешных, любовью вселенской согрей!

Развей над землёю пьянящий, волшебный,
Садов кружевных колдовской аромат.
Изящна, красива, добра, совершенна,-
Не прячь под зонтом обаятельный взгляд!

нехоженым путём познанья,
забыв про время и себя,
сквозь отрешенность, испытанья,
идут с судьбою на паях,

первопроходцы-камертоны,
ведущие всех за собой.
Жизнь ставит множество кордонов
тем, кто тягается с судьбой.

На них, как будто, ставит ставки
и гонит временем вперед,
то подвергает вдруг закалке,
блуждать заставив над и под.

То накрывает тьмой незнанья,
и смотрит: «Как им впереди?
Кто оправдает ожиданье,
а кто сломается в пути?»

Они идут в жару, и в стужу,
сквозь частокол школярских догм,
ремни затягивают туже.
В познаньи — время только до.

У пионеров нет ведущих,
тернист путь тех, кто впереди.
Ведь первые живут грядущим,
нас на сто лет опередив.

За ними ровная дорога,
и тает множество проблем.
От них становится, в итоге,
светлей на матушке земле.

Тихо-тихо, крадется что-то похожее на блажь,
по стеночке, а я в углу точилкой кромсаю карандаш,
горю желанием холодным её запечатлеть обводом
на полу, закоченевшем, под желтеющим сводом
моего потолка…

Тихо-тихо, ты наблюдаешь малюсенькие блики
на кухонной плитке, а я в углу точилкой выскреб лики
святых, или это их мерцающие души на закате
летят без спроса на моей раздолбаной кровати
к небесам…

Тихо-тихо, кровь стекает на советскую зарплату,
а я в углу свою точилку, на свободу разума с доплатой,
поменяю, или на яркий поминальный костер,
или на ластик, чтобы бред очередной он стер
с моего потолка…

Тихо-тихо, горячая слеза упёрлась солью в унитаз,
а я в углу с точилкой размышляю, над прорисовкой фраз,
здесь всё становится настолько сложно…
я не сказав – до свидания – покину вас, можно?
к небесам… моего потолка…

Читайте также:  Как сварить трубу разного диаметра под 90 градусов

«Человек – Луч Абсолюта на Земле»

Ра у Ра Свет не спит
Око стражей Земли,
Не забыт не убит
Остров Витязей Ра!

Древний храм среди звёзд
Берегиней укрыт
Сквозь туманную вязь
Направляя рассвет!

И от первых лучей
Тьма встаёт на дыбы,
Оседая песчинками
В белом саду.

Улыбается сердце
И Время летит
Вместе с всадницей
На златогривом коне!

46 Ты снова мой. Вчера, идя с работы

Ты снова мой. Вчера, идя с работы,
Я вынула из ящика письмо.
И, лестницы пройдя три поворота,
Прочла с недоумением его.

Зачем-то фотография, а строчки
О буднях, о прогулках, ни о чем…
Но в сердце зазвеневшие звоночки
Сказали, что скучал, что увлечен.

Нелепо наступать на те же грабли.
Я смяла лист. Подальше от беды!
Но сердце, как достроенный кораблик,
Почувствовало зов большой воды.

Поезд стук-перестук по железу,
Как по стыкам неровной судьбы.
Я по жёсткому жёлобу рельсов
Укачу от любовной беды.

Тучи низкие катятся ходко,
Словно встречный состав без огней.
Поезд мой как Харонова лодка
С безнадёжною болью о Ней.

Бесприютны в ночи полустанки,
И откосы, и чёрный песок.
Ни гудка. Ни кивка. Ни стоянки.
Только чётче колёс говорок.

Синий свет промелькнул над перроном.
Как пустынен холодный перрон!
Лишь листва беспокойного клёна
Мне дежурный отвесит поклон.

И не выйдет поглядывать в окна
Незнакомка в узорном платке.
И не выйдет цитаты из Блока.
Блок ли, пост ли уже вдалеке.

Отойду от окна и залезу
Я на верхнюю полку свою
И под посвист и скрежет железный
Повстречаю пустую зарю.

На стене, на гвоздике
жили-были ходики:
жили-были,
жили-были
(точно ходики ходили),
жили-были,
жили-были
(горевали и любили,
провожали и встречали,
дни недели отмечали).
Досаждали только гири:
так тянули и давили,
возвращая к прошлому —
ничего хорошего.
Как-то лопнула цепочка —
встали ходики, и точка:
неразлучны в мире
ходики и гири.
Вот превратности судьбы.
Жили-были,
жили бы.

49 В аппаратной кинотеатра

Разложена здесь жизнь на семь бобин
По кадрикам, со звуковой дорожкой.
Я вновь мотор включаю осторожно
И становлюсь рассказчиком судьбы.
Шестой сеанс. Я знаю наизусть
Прощальный этот диалог героев.
Сережка, мой стажер пока спокоен,
Он крутит фильм, как собственную грусть.
Сюжет простой: любовь, потом развод.
Сын разделен на две семьи, два мира.
Идет сверхсовременная картина.
Кто виноват? Никто не разберет.
Я — Бог кино!
Моя безмерна власть!
Я подарю тому мальчонке счастье:
Я вырежу развод и склею части.
И спрячу от людей седьмую часть.
Но вновь один кручу фильм до конца.
Сергей ушел.
Он вырос без отца.

Субботний день. Не ищет суеты,
Ещё вчера бегущий вдаль прохожий.
Спокойно сердце. Ничего не гложет.
И тихо спят бульвары и мосты.

Лежат собаки, грея животы
Под солнечными редкими лучами.
Глядит старушка строгими очами,
Из окон, цвета юной бересты.

Пусты дороги, не гудит клаксон
И на груди никто не рвёт рубаху.
Здесь чёрный кот не фыркает от страха,
Лишь птичьи трели льются в унисон.

А вдалеке послышится гармонь,
Знакомые протяжные куплеты.
И как грустить, когда вокруг всё это?
Лишь жёлтый лист слетит в мою ладонь.

«Женщина сильна тем, что она такая,
какая есть»
Освальд Шпенглер

Есть женщины, кому бояться поздно
Усталости, болезней и морщин.
Они не жалуют амбициозность-
Цветущей розе предпочтут полынь.

Всю жизнь они лишь по прямой шагали.
Настало время — можно по кривой.
И в одиночестве — вино в бокале,
И «Lacrimosа» слушают с тоской.

Они и не хитры, и не корыстны;
И знают, что красиво — изнутри.
Не ввязываясь в шёпот закулисный,
Злословию не подадут руки.

Умеют тишину ценить и время,
Им есть о чём сказать, о чём молчать.
Считают за химеру лоск богемы,
Но могут спину с гордостью держать.

Пока ещё дожди не ко двору,
а осень будто вовсе не настала,
бабульки образуют полукруг
в тени полураздетого платана.

Ловя остатки летнего тепла
торгуют мелочовкой. Между делом
жалеют Маньку – ту, что померла,
и кошку, что теперь осиротела
и мявкает весь день, до хрипотцы.

Товар нехитрый: связка книжек старых,
в корзинке – астры, в банке – огурцы;
опять же – кошка (эта, впрочем, даром).
Такой знакомый с детства чайный гриб
медузой рыжей за стеклом слоится…

Бабулям лишь бы с кем поговорить –
тогда светлеют сморщенные лица.
Про пенсии и Маньку помолчим.
Про остальное скажут:
– Бог поможет.

Возьму у них немного алычи.
И кошку тоже.

..дождь барабанит в стекла и почти звонит в звонок, чтоб в комнату войти..
И. Бродский

Барабанил дождь монотонно в окна…
Вся – до сердцевины – земля промокла,
и промокли вишни в саду, и сливы –
до колец, до камбиев молчаливых…

От дождей таких вырастают дети,
если их посеяли на рассвете,
если двое чайник включить забыли –
не поили дождь, а любви испили
землянично пахнущими губами,
вперемежку с маревыми словами,
в полузабытье, в полусне, в потоках
счастья из глубинных своих истоков.
И взлетали птицы, покинув шторы,
и кукушка путала – час который,
и звенели ложечки о стаканы,
заводя нечаянные романы…

Дождь всё лил и лил – исполнял капризы:
умывал пионы, купал мелиссы.
Наполнял живою водою кадки,
наводил на грядке свои порядки.
И стекал-стекал по стеклу… Я помню,
как меня носило в мирах бездонных,
как легко ласкало и укачало.
Это утро – жизни моей начало.

Что он сделал не так, кто знает?
Он хотел одного- как лучше:
Не прибились бы дети к стае,
Не впитали б характер сучий.
Были оба в него упрямы:
Кнут помог с юным буйством сладить.
А на полке пылился пряник,
Уходила из детства сладость.
Не любви он хотел в награду,
Не стремился отцом быть нежным.
Пусть жестоко, но знал – так надо,
Кто детей от беды удержит?

. Нынче редко зайдут, хоть рядом.
И сидят отчужденно, молча:
Сын в смартфоне гуляет взглядом,
В телевизор уткнулась доча.
Что-то сломано безвозвратно.
Кто на чувства решится первым?
И с бездумным, пустым азартом
Он себе оголяет нервы.
Разгоняет словесной пылью
Их застывший семейный ужин:
«Вот вы где у меня все были,
А теперь никому не нужен?
Эта — смотрит, а этот — строчит.
Старый стал я? Другим — помеха?
Пообщаться вам трудно очень?
Так могли бы совсем не ехать!»

Дверью хлопнет и знает точно:
Напряжение выйдет вздохом,
Разговоры начнутся громче,
И чуть позже раздастся хохот.
А ему что осталось? Годы
Одиноко горят закатом.
Темнота накрывает город,
Исчезает огнём за МКАДом
Солнце, красное бросив знамя.
Только тлеет последний лучик..

. Что он сделал не так, кто знает?
Он ведь просто хотел как лучше.

Стреножен день закатной полосой,
кемарит на заборе сизый голубь
и сад мой, обескровленный и голый,
сумой опустошённою трясёт.

Остались только шарики хурмы,
а сад, в белёных наспех белых гетрах,
открытый настежь северному ветру
застыл в предощущении зимы.

Фонарь затеплил ржавое нутро,
стирается дневное суматошье.
Уходит день за облако, на ощупь,
по руслам расплывающихся строк.

В них ночь полощет грязное бельё,
застирывая жизненные пятна:
старательно, подолгу, аккуратно –
мелькают руки чёрные её.

Ни шорохов, ни звуков – тишина,
туман колышет дом в кисейной зыбке.
Малыш мой расплывается в улыбке,
зажав в ладони хвостик чудо-сна.

. Нам чай принёс под вечер проводник,
Хоть не просил его никто об этом,
А мы сидели, выключив ночник,
И спорили до самого рассвета.

Там за окном гудели провода,
Стучали в такт вагонные колёса,
Мы с прожитым прощались навсегда,
Решали нерешённые вопросы.

Да, научил нас многому Афган,
Тому, чему в учебках не учили,
Тому о чём молчал телеэкран,
О чём народу вслух не говорили.

Мы потеряли многих из друзей,
Таких, каких теперь уже не встретить,
Я не встречал их лучше и честней,
И за свои слова готов ответить.

Теперь уже и спорить ни к чему,
Да и сегодня многим непонятно,
Зачем туда пришли и почему
Так долго возвращались мы обратно.

Нас дома ждал другой и чуждый мир,
Где всё так изменилось за два года,
Тот мир, в котором доллар был кумир,
Для нашего-ненашего народа.

Другим был мир, другой была страна,
Которую мы сразу не узнали,
А за спиной у нас была война,
Та самая, «куда не посылали».

Февраль. Деревья. Вьюга за окном.
А на столе белеет чашка чая.
Как жаль, что мы сегодня не вдвоём,
И что сирени нет, цветущей в мае.

А непогода белая гудит,
Ночные звёзды фонарей ломая.
Моя душа вся бодрствует, не спит,
Куда-то мчит с трамваями желаний,

Где мы с тобою как-то по весне
Вдруг повстречались, будто бы во сне.

Однажды — карп, судак, подлещик,
стерлядка, щука и карась
на дне собрать решили вечер.
И дискотека началась.

«Буль-буль!» — пропел подлещик щуке,
та — пастью щёлкнула: «Буль-буль!»
Карп, чтоб не помереть со скуки —
воздушных пузырей надул.

Стерлядка с карасём резвилась,
да молодые! Что возьмешь?
Судак уснул. И вдруг из ила
поднялся к ним колючий ёрш!
Ругал отборными словами:
«Буль-буль-буль-буль-буль-буль-буль-буль. »
Река покрылась пузырями.
Дождливым выдастся июль))

Рождение – словно прыжок с парашютом:
Вот сжался в комок в ожиданье… Пошёл!
И сразу – пространство, ревущее жутко,
И воздух, расправивший лёгких мешок.

И крик! – инстинктивный, шальной, первобытный!
Так пращур кричал среди буйства стихий.
А после – покой созерцанья событий,
И все ощущенья просты и легки.

А небо вокруг – не бывает синее,
Просторен и свеж окружающий мир.
Но тянет земля всё сильнее, сильнее,
И близится самый значительный миг.

Момент – и паденье в объятья планеты!
Прижмёт она нежно к упругой груди,
И ты, материнскою лаской согретый,
Уверенно сможешь по жизни идти.

60 Ленинградская симфония

Снова в свинцовом августе бьёт метроном.
Выстрел крупнокалиберным в сорок втором.
Голод и смерть на улицах. Смерть – в блиндажах.
Стынут во тьме нашествия слёзы в глазах.

От небывалой стойкости голос осип.
Шквалом живая музыка – главный калибр.
Палочка дирижёрская, соло трубы.
Дробь барабанная целится в медные лбы.

Дрогнули осаждавшие, словно от ран:
Огненная симфония – как ураган.
Музыка Шостаковича. «Враг у ворот».
По ленинградским улицам враг не пройдёт.

Заверните мне в кулёк,
Малую частицу лета,
Солнца жаркий уголёк,
Нежность раннего рассвета.

Запах леса у реки
В царстве ягоды духмяной,
С поля рожь и васильки,
Трель пичуги безымянной.

Лучшим средством от хандры
И осеннего ненастья
Станут дивные дары
Летнего кулёчка счастья.

Написано по одноимённой картине

Долгим и ласковым быть обещало
Лето, да только закончилось скоро.
Осень унылая бродит печально
Вдоль неприступных казённых заборов.
Солнце, минуя черту горизонта,
Трётся щекой о худые коленки.
В мир, что зовётся запретною зоной —
Смотрит с надеждой чумазая Ленка.
Как неожиданно: Вдребезги счастье,
Жили б себе, ни о чём не тужили.
Больше не хочется в дом возвращаться:
Стали и взгляды, и стены чужими.
Тянет к родному незримою ниткой,
Призрачный мостик ничем не разрушить.
Не разглядеть ни окна, ни калитки —
Наглухо заперты чёрствые души.
Здесь, у высоких заборов
безлюдно —
Плачь, сколько хочешь,
Срываясь до крика.
Вздрогнув, не сводит гнедая Малютка
Взгляд повлажневший:
«Поплачь, горемыка. »

Утро через сито занавески
проникает в комнату едва.
Тонкий луч рисует арабески
на стекле, по памяти, в словах —
позывных торжественных и громких:
«С добрым утром и хорошим днём!».
Кот зевает на диванной кромке.
Пирогами пахнет и борщом.

Втянешь воздух вкусный и нирванный,
будто втянешь мамино тепло,
И бежишь за хлебом и сметаной
на крестьянский рынок за углом.
Где отряды воробьёв нахальных
сыть урвать с прилавков норовят.
Отгрызаешь корку от буханки —
чёрную, как десять негритят.
Всё по списку купишь, а на сдачу —
горсть конфет «А ну-ка, отними!».
. Как бы рядом — маячком означен —
этот день беспечной кутерьмы.

Хоть с годами из часов песочных
всё быстрее сыплется песок —
за углом танцует на носочках
девочка — пшеничный колосок.
В междустрочьях позывных советских
падают слова на лист зимы —
не слова, а ощущенья детства.
До сих пор — попробуй отними.

Я в небо поднимаюсь на рассвете,
едва вдали рождается заря,
чтоб там, над горизонтом солнце встретить,
пока так сладко спит внизу земля.

Смотрю, как опускаются в долины,
к подножью гор со снежной высоты
ручьи и водопады, в полонинах
приоткрывая тайну красоты.

Мгновение…проснулись в соснах птицы,
Приветствуют, как будто я родня,
Чуть-чуть…и в облаках начнут резвиться,
И обгонять неловкую меня.

Я, как птенец, машу вослед руками…

Будильник разрывает утра тишь…

Спит на подушке книжка Мураками,
И ты, мой соня, рядышком сопишь…

Источник

Adblock
detector