Иконописец Николай Сметанин

2 апреля 2015

«Очень важно попасть в такт дыхания Бога»

Иконопись не случайно называют богословием в красках. Наряду со Священным Писанием и Преданием вселенской Церкви иконы, писавшиеся мастерами на протяжении многих столетий, явились выразителями церковной догматики, раскрывая подчас таинственную природу веры и отношений человека с Богом. Именно икона запечатлела для миллионов христиан воплощенного Христа – одного из Лиц Пресвятой Троицы, Бога, Который с самого начала истории мира был невидим и неизобразим.

Иконопись – это особый вид изобразительного творчества, в котором художник становится равным богослову и своими работами участвует в богослужении. Поэтому аскетические и богословские требования, которые предъявляются иконописцу, подчас выше и жестче, чем к светскому художнику. О том, как складывается процесс написания иконы и без чего она никогда не станет высочайшим произведением искусства и богословским откровением, мы побеседовали с иконописцем Николаем Сметаниным.

– Николай, как свобода творчества и индивидуальность уживаются в жизни иконописца?

– Икона – это безграничный мир, в котором соединились разные эпохи и страны. И чем глубже все это понимаешь, тем шире раздвигаются горизонты восприятия. Здесь не нужно бояться за свою индивидуальность и искать собственный стиль, потому что это появляется как производное. И свобода выбора здесь огромнейшая. Иконопись во многом требует иррациональных подходов. И надо смело к ней шагнуть, как к Богу. Если сделаешь к Богу шаг, то Он – пять к тебе навстречу. Раньше я часто думал: кому еще кроме меня нужна моя живопись? Бывало, что видел на холсте просто кучу хлама. Возникало тяжелое чувство, что это ненужная работа. В иконописи не так – она всегда по назначению, всегда целесообразна. И чем точнее мы свидетельствуем об истине, тем цельнее богослужение в храме, где находятся иконы, и это дает огромное удовлетворение для души. Тут полная гармония, ощущение цельности процесса. Раньше тбыло такое ощущение: ты написал картину – как будто сражение выиграл, а сейчас наоборот – как будто тебя победили, и тебе от этого хорошо.


– Что составляет суть творчества в светском искусстве?

– Светский художник слишком увлечен формой, слишком активно участвует в поиске формы и некой сути творения, ведь нельзя отрицать, что и светскому художнику необходимо постичь содержание того, что он делает. Но есть, конечно, разница между светскими и церковными художниками в поисках постижения сути. Здесь можно оттолкнуться от богословия самой иконы. Что изображает иконописец? Преображенную плоть. Но как, какими средствами можно изобразить горний мир, к которому относится преображенная плоть? По каким правилам? Оказывается, что для этого нужны средства божественные, средства Самого Бога, которые Он нам должен дать. Средства эти называются правилами, которые и есть канон. То есть преображенную плоть мы можем написать только по Божьим правилам. Но чтобы по ним писать, мы сначала должны их узнать и постичь.

– Значит, вступает в действие ограничение свободы индивидуума…

– Обычная свобода в обычном жизненном понимании – свобода раскрепощения человека в его страстях. Человек говорит: я разрешаю себе то или иное. В рамках Божьих правил наоборот: Бог разрешает то или иное, и я с Ним соглашаюсь. Творческий симбиоз с Богом может быть только при добровольном согласии человека. Для чего нам нужны Божьи правила? Чтобы увидеть не материальную, не внешнюю, не грубую суть, чтобы увидеть невидимое. Сами мы с этим не справимся, тут только Бог нам поможет, только соавторство с Ним подскажет, какие средства могут выразить невыразимое.

Бог как любящий Отец нам дает колоссальные возможности раскрыть свой творческий потенциал, видеть не в трех цветах, а в двенадцати. И эти возможности мы должны максимально использовать. Настоящий церковный художник хотел бы быть таким не засоренным инструментом Божьим, чтобы и он испытывал радость, и Бог, когда пользуется этим инструментом.

– Но на достижение чистоты этого инструмента, так же как и на поиски Бога, может уйти вся жизнь…

– Знаете, у настоящего художника так много сил уходит на поиски Бога, и когда он воцерковляется, ему кажется, что процесс завершился – он истину нашел. Нормальный поэт в таком состоянии начинает писать глупые стихи, человек иной раз даже перестает думать в таких случаях. Все сбылось у него, понимаете? Но это ошибка, хотя и не смертельная, потому что человек только нашел дорогу, он только в начале пути. Об этом говорит один из псалмов: искать Бога день и ночь. Мы ищем Бога всю жизнь, творческий поиск Бога не прекращается никогда. И после воцерковления, радости открытия Бога, когда художник восстановил свои силы, он начинает вновь творческий поиск, начинает задавать себе вопрос: а могу ли я пользоваться теми же средствами, которыми пользовался до того, как верил в Бога? Он ставит под сомнение средства. Вот, например, художник Александр Иванов очень хотел изобразить явление Христа народу, но у него оказались такие средства, которыми он смог выразить лишь ожидание этого явления. Он поместил Христа на задний план, и саму Истину не смог изобразить, а лишь ее ощущение. Средствами светской живописи, претендующей на изображение Истины – а любой художник должен претендовать на это, – Истину передать невозможно, а только ее ощущение. Но религиозный художник должен выразить саму Истину, и для этого должен обладать необходимыми средствами.

– И понять суть Истины…

– Свобода – это и есть суть. Чем более ты углубляешься в содержание Истины, тем больше возможностей тебе открывается. Вспомним, что и апостол Павел писал: «К свободе призваны вы, братья, только бы свобода ваша не была во вред». Мы, христиане, различаем свободу во грехе и свободу от греха. Свобода во грехе – это многообразие форм, где теряется содержание. Свобода от греха – это раскрытие, раскрепощение сути, когда форма становится прозрачной либо исчезает совсем. Художник не свободен, пока у него срабатывают собственные средства. Но когда Свои средства тебе сообщает Бог, ты становишься сильнее и способнее, творчески активнее.

Очень яркий пример этого – «Троица» Рублева. Гений всегда ставит некую аналитическую точку в развитии искусства: он как бы все собирает, анализирует и завершает. Он скажет такое слово, что после него трудно вообще что-либо произносить. Мы видим, что Рублев использует огромный диапазон средств. Он строит античное равновесие в своей иконе, в то же время использует полноправно византийский канон. На любой античной вазе вы увидите пластику, подобную рублевской. И к византийскому канону он подходит свободно: убирает Авраама, других персонажей и делает композицию в форме чаши, то есть самым точным образом выражает догмат о Пресвятой Троице. Строго догматично подходит к содержанию и свободно к средствам. Он использует огромное количество средств и все обобщает в предельно ясной догматической форме.

Божьи средства изображения обладают жизненной силой, постоянно меняются. Люди иногда думают, что канон – это повторение, но это не так. Нет ни одного списка с той или иной иконы, который был бы точной копией оригинала. Можно сравнить, например, Владимирскую икону Божией Матери Рублева с византийским оригиналом. Разница между ними огромная. Композиция та же, а икона другая. Неужели его таланта не хватило бы написать точную копию? Нет, конечно. Усваивая канон, он его по-своему интерпретирует, обогащая новыми интуициями. Изменение в каноне идет с точки зрения содержания.

– И в этом проявляется истинная свобода…

– Конечно. Светские люди думают, что свобода касается изменения формы, но для человека религиозного свобода – проникновение в суть. Для нас важно, чтобы через форму засветилась душа святого. Каждый раз иконописец, изображая того или иного святого, убирает все лишнее из его духовного портрета, до тех пор пока не засветится его душа. Пикассо однажды проделал такое с изображением быка: начал убирать все лишнее и дошел до схемы. Но он не знал, чем наполнить изображение. Он понял механически назначение канона – убрать все лишнее, но не знал, для чего.

Свобода творчества для религиозного художника наступает тогда, когда он пройдет хорошую каноническую школу. Светские художники часто говорят: писать по готовым картинкам не трудно. И не знают, насколько это на самом деле трудно. Они не понимают, что писать светскую живопись гораздо легче. Легче и проще любоваться вариациями формы. Конечно, как в любой области, есть иконописцы-ремесленники, делающие ширпотребный продукт. Но в таком случае это уже не икона, а бездушная схема. Если художник выхолостит из иконы содержание и оставит только схему, даже простой зритель поймет истинную цену такой работы. Нужно, чтобы Бог заговорил с иконы, это очень важно. Когда Бог заговорит со стены или с иконы, человек не в силах будет Ему не ответить. Красота – вещь убедительная.

– Вы думаете, что понять эту красоту способны одинаково и люди средневековья, и, например, наши современники?

– Вообще вопрос творческой свободы религиозного художника настолько сложен, настолько непонятен современному человеку. А вот в Средневековье, например, не понимали, что такое не преображенная плоть в искусстве, что такое натурализм – вообще понятия не имели. Каждый ребенок уже рисовал преображенную плоть, горний мир, это было в самой крови, на подкорке у средневекового человека. А мы вернулись к натуралистическому, во многом языческому искусству, но сегодня, слава Богу, возвращаемся к канону. Начиная с Петра вся академическая школа живописи, которую мы в церковном искусстве называем живоподобной, говорила о том, что не Божественный свет надо изображать, а натуральный физический, не преображенную плоть, а натуральную, она работала на приземление искусства. И где же здесь свобода? Свобода изображать земной, тленный мир или горний, преображенный? Если человек прилип к земле в своей тяжести, он свободен? Или свобода там, где он весь светится, прозрачен и легок? Настоящая свобода в искусстве и жизни – там, где легкость, прозрачность, боговдохновенность, святость, где идея Бога дышит. Профессор Алексей Осипов как-то вспоминал Сикстинскую капеллу, где люди восхищаются: «Ах, какая красота!» А он не выдержал и сказал: «Какая красота? Сейчас под этой тяжестью все провалится! Настолько эти гроздья тел тяжело висят над людьми, что Божественным содержанием здесь и не пахнет». Это и есть несвобода – тяжесть, скованность, излишняя плоть. Свобода – это свет, который дышит через православные иконы и фрески, написанные по канону. И этим воздухом хочется дышать – легким, прозрачным, святым, а не тем – плотским, тяжелым, греховным, удушающим.

Я считаю, что, в конце концов, не важно, сделает художник себе имя, состоится или нет, но вдохнуть этой радости, света, нового Иерусалима – вот что важно! Чтобы ощутить эту легкость, освобождение от земного удушья. В религиозном искусстве существует какой-то особый аккорд, на который Господь – не художник – нажимает, и ты испытываешь неземную легкость, и все сомнения пропадают.

– Есть такое мнение, что художник должен сначала духовно, внутренне очиститься и лишь потом приступить к написанию иконы.

– Я тоже вначале так думал, но сейчас понимаю, что сам процесс творчества и есть очищение. Господь не дует только в чистую дудочку, Он все время дует в дудочку. И по мере того как Он дует, она постепенно очищается. Для Него не существует грязных дудочек, как для человека. Именно Его дыхание обязывает тебя иначе себя вести, иначе жить. Это очень важно – попасть в такт Его дыхания, услышать это дыхание. Если приглядеться, то мы в жизни его часто наблюдаем. Дохнул человек на человека, и тот, например, ругаться перестал. Как в жизни, так и в искусстве это Божественное дыхание влияет на художника: дохнул Господь, и ты отбросил лишнюю форму, а что-то важное, наоборот, появилось. И как только ты прекращаешь процесс творчества и перестаешь прислушиваться к Божьему дыханию, начинается влияние с другой стороны – утяжеление, загрязнение, отягощение, и ты уже для следующего шага не можешь поднять ни руки, ни ноги. Это касается как духовной жизни вообще, так и искусства, особенно религиозного, в частности.

Беседовала Светлана Высоцкая

Благодарим
за помощь:

  • 28.07.2017 Пожертвование 1501189442 500.00 рублей на восстановление храма Зосима и Савватия