Народный артист России Виктор Сухоруков

7 июля 2016

«МЫ УМРЕМ, И ЭТО ТО, ЧТО НАС РОДНИТ ВСЕХ!»

Не всем артистам выпадает счастье стать народным не по званию, а по мощи таланта, по признанию и любви публики. Актер Виктор Сухоруков в этом смысле человек счастливый. Ярко сыграв пусть не главные, но важные роли в главных фильмах своего времени – двух «Братьях» Алексея Балабанова и «Острове» Павла Лунгина, он навсегда вошел в историю российского кино как актер пламенного, неисчерпаемого таланта, создающий оригинальные, подчас взаимоисключающие образы. Многочисленные роли в других фильмах и театральных постановках неизменно поддерживают высокую температуру зрительской любви к артисту, а искренние, честные интервью и рассказы Сухорукова «о времени и о себе» лишь подтверждают старую истину, что большой талант – это прежде всего большая душа, мощный дух.

Мы побеседовали с Виктором Ивановичем о творчестве, великих режиссерах и актерах, любви к Родине, вере в Бога и готовности к смерти в Нижегородском театре драмы, где проходили гастроли Московского театра на Малой Бронной, в спектакле которого «Тартюф» он исполнил главную роль.

Можно ли назвать Петра Фоменко вашим главным наставником в театральном мире?

– Я его называю «крестным отцом». Окончив театральный институт, я поехал в Ленинград именно к Фоменко. Он вызвал меня телеграммой. Его назначили главным режиссером в Театре комедии, и он позвал меня, молодого парня, на главную роль старика. И те три года, что он там был, он был моим гуру. Хотя… я не ценил этого. Я не понимал, что общаюсь с великим человеком. Для нас это была норма.

– Лет пятнадцать назад вы отказались от работы в Голливуде, от участия в «бондиане». Почему?

– Это было так давно… Отказался потому, что у меня были дела и обязанности в России. А у них, в Голливуде, тоже, оказывается, есть небольшой бардачок. Они сначала предложили мне 10 марта выехать в окрестности Лондона, где строились декорации, а потом сказали, что дата меняется и надо приехать 24 февраля. А я ведь работал… Жалею ли я об этом? Нет, не жалею. Хотел бы я вновь оказаться в Голливуде? Да, конечно. Я туда не доехал, мне интересно!

– Как раз тогда вы были заняты в спектакле «Игроки», и, кстати, приезжали с ним в Нижний Новгород. Помню, публика особенно бурно реагировала именно на ваши выходы в двух разных ролях, несмотря на то что в спектакле был занят также, например, Олег Меньшиков.

– Одиннадцать лет я играл в этом спектакле, и сам из него ушел. Но спектакль «Игроки» существовал благодаря мне, и я этого не скрываю. Потому что Олег Меньшиков как режиссер-постановщик через два сезона, под фанфары, под духовой оркестр, решил его закрыть. И я страшно ругался и кричал: «Что ты творишь! Ты губишь красивого ребенка, оставь его!» Там много было всяких причин, и даже такая, что наскучило. В результате он вернулся к этому спектаклю, и играет его до сих пор у себя в театре Ермоловой, которым руководит, только мои роли исполняют другие два актера.

Сух3.jpg

– Насколько вхождение в роль меняет актера, влияет на него? Читала, что, работая над ролью достаточно неприятного персонажа в фильме «Про уродов и людей», вы, не выдержав диссонанса с предлагаемым образом, начали выпивать…

– Ну, просто я запил. Поверьте мне, ничто не отражается на человеке, если это игра. Это моя профессия, я знаю свое дело. Когда мне предлагается роль, я ведь в нее не вживаюсь. Я просто изучаю программу поведения, которую предлагает режиссер, и я это играю. Это как пальто надеть, как переодеться в другой костюм. А потом снял одежду, умылся – и вышел снова Виктором Сухоруковым. Просто в «Уродах» я настолько не мог терпеть тот персонаж… Я не вживался, не внедрялся в него, я просто играл человека, который мне был ненавистен. Но, если честно, мне кажется, что все это я придумал себе, всю эту ненависть, чтобы оправдать свой запой. Я просто загулял – вот и все. И свалил это на сложность характера, который придумал Балабанов.

– А насколько вы погружаетесь в роль Тартюфа, этакого суперхамелеона?

– О, это мой шедевр. Пять лет при аншлагах! Я играю с удовольствием, с упоением. Во-первых, это Мольер, во-вторых – история в стихах, и это дает мне право романтизировать героя, летать, разговаривать словно петь. Рифмованный текст позволяет то, что в жизни невозможно.

– Ваше сотрудничество с Балабановым началось с фильма «Счастливые дни». Что это было для вас?

– «Счастливые дни» – первый полнометражный фильм Алексея Балабанова, 1991 года. Я заканчивал съемки в «Бакенбардах» у Мамина, работал на озвучании своей роли на «Ленфильме». Как-то вечером я уже шел домой со смены. И вдруг ассистент Балабанова, Бельская, которая искала актера на главную роль в этом крутом артхаусном кино «Счастливые дни» по мотивам Беккета – черно-белый, махровый артхаус! – увидела меня и говорит: «Вот еще один». Оказалось, что он пробовал на эту роль очень многих интересных, талантливых артистов ленинградских театров. Меня подвели к Леше Балабанову – так мы с ним и познакомились. Он посмотрел на меня и дал сценарий почитать. На следующий день мы встретились, и я говорю: «Ничего, Леш, не понял, но что-то меня заворожило, приманило к этому материалу. Давайте попробуем». Состоялись кинопробы, и меня утвердили, вместе с Ликой Неволиной. Потом был «Замок» Кафки, получивший различные призы на кинофестивалях, и дальше Леша захотел снимать «Про уродов и людей». Но на этот фильм ему не дали денег, сказав: «Это порнуха, это грязь, садомазохизм, мы это поддерживать не будем, давай другой сценарий». И он от злости, от обиды сказал: «Ну и не надо, сам заработаю». Уехал в деревню и написал за две недели сценарий «Брата». Как он угадал, что заработает на этом деньги, я не знаю. Но дальше чудо произошло. Балабанов тогда не знал Сергея Бодрова, но он поехал на «Кинотавр» в начале лета и там встретился с ним. Вот так родился «Брат». А в 1998 году вышел «Про уродов и людей» – Леша заработал денег на «Брате» и снял то, что хотел. Ну и затем концерт по заявкам – «Брат-2».

Сух5.jpg

– Вы когда снимались в «Брате», первом и втором, думали о том, что этот фильм станет эпохалкой?

– Нет, не думал. Конечно, когда работаешь, хочется, чтобы это был успех, чтобы это была удача, чтобы не зря труд был потрачен. Но резонанс и результат восприятия никто не предскажет. Возьмем фильм «Остров». Лунгин его и снимать-то не хотел, – ему жена сценарий подсунула. Сколько лет этот сценарий валялся у Арабова! Это работа одного из его учеников. И Юрий Арабов проталкивал этот сценарий, предлагал многим режиссерам, и многие отказывались, и вот он случайно оказался в руках у Павла Лунгина. И когда он решил его делать – всё пошло. Помню, мы уже работали над ним, может неделю, и однажды пришли на съемку рано, в пять утра, – мы снимали на кромке Беломорья, в городе Кемь. Смотрим, а Лунгин стоит один и вдаль смотрит задумчиво, стоит молча, в тулупчике. И вдруг он поворачивается и говорит: «Сегодня съемка отменяется». И все развернулись и пошли обратно по своим коттеджам. Проходят сутки, он нас всех собирает, и съемка продолжается. Лунгин сказал тогда одну фразу: «Я нашел». То есть он понял, что будет рассказывать этой историей. Его осенило! И опять же – да кто бы знал, что будет резонанс на такую историю, не очень веселую, не очень яркую, тяжелую драматическую историю, а она имела колоссальный успех!

– Приходилось слышать мнение, что Мамонов так сыграл только благодаря своему духовнику и его цензуре, из-за которой фильм получился таким реалистичным.

– Ну, возможно, Мамонов так считает. А я так не считаю. Лунгин пригласил Петра на роль главного героя. При чем тут духовник? Петр ведь тоже живет очень противоречивой жизнью, – его то в огонь, то в полымя швыряло, поэтому он обрел духовника. Но духовник ведь не для роли, а для души, для мыслей, это его банька духовная. Как духовник мог повлиять на фильм? Фильм – детище Лунгина. Контролировал ли он мысли Лунгина – не знаю. Бывало, что мы спорили, но это были споры на тему творческую, а не духовную. То, что вы увидели под названием «Остров», – это продукт режиссера Лунгина. То, что какая-то намоленность Петра помогла фильму, – может быть, я не знаю. Петр, что бы ни говорил, актер, он прежде всего актер, и он не должен этого отрицать.

– Прошу прощения, а ваши отношения с Богом и вообще религиозная сторона жизни как-то изменились в процессе создания этого фильма?

– Не только в процессе. Я верующий человек, может быть, это и помогло мне остаться человеком и стать трезвым, ясным, понимающим, кто я есть. Я верю, что Он есть, Бог. Другое дело, я разделил на сегодняшний день понятия религии и веры. Религия может быть и игрой, и обманом, и каким-то действом, а вера есть вера. Она во мне, она в человеке. И Бог там, где есть вера. Только субъективно я вдруг понял: верю – значит, Бог есть, не верю – Бога нет. Вот и всё. Потому что у Бога нет лица. Даже образа, иконы рисуют конкретные люди, изображая для нас Иисуса Христа, Божью Матерь. Но вы только подумайте внимательно, когда мы говорим: «Господи, помоги!» – мы представляем себе что-то свое, только мне понятное, мое личное. И я неспроста однажды сказал: «Богом может быть и герань на подоконнике» – важна вера. Она у меня есть, она меня и спасла, она меня и сделала сегодня личностью. А я личность – трудная, противоречивая, наверное… Мой путь был настолько губителен, настолько тяжел, настолько странен, и я не знаю, спасся ли бы я, если бы не вера. Меня спасла какая-то сила, которая говорит: «Есть и другая жизнь, можно существовать в этом мире по-другому». И я к этому приготовился. Я в Бога верю, и укреплен в этом. Но никогда не буду настаивать, чтобы в это верили другие. Конечно, я суетен. Конечно, я взбалмошен. Конечно, я грешен. Но нам, людям, тварям дрожащим, – нам никогда не стать святыми. И есть ли рай или ад, никто не знает и никто об этом не поделится. И если никто нам об этом не расскажет, пусть будет и то и другое. И поведение человека – это его выбор. В какую дверь он ключик вставит и появится ли эта дверь в его жизни – каждого из нас. Но в данном случае нам не избежать греха, потому что сам мир сотворен для испытаний. И эти испытания настолько сильны, и космически значимы, и влияют на нас, что мы оказываемся слабы перед этим грехом.

– Вы говорите, что Бог спас вас в тяжелый период жизни. Когда вам предложили роль настоятеля монастыря в «Острове», у вас как-то соотнеслись эти события? Может быть, то, что когда-то вам было дано авансом, нашло свое раскрытие в этой работе?

– Нет-нет, это была очередная история, творческая. Всего лишь очередная история, потому что все равно я Его услышал, или Его почувствовал, намного раньше, еще до встречи с Балабановым, когда я рухнул… Как ни странно, я услышал Его голос не в свету, а в темноте, образно говоря. А «Остров» – это уже продукт, это результат, это некий материал, это нюансик. А если говорить по большому счету, именно во мраке я понял, что есть огонь у свечи.

– Об этом и сам Христос говорил в Евангелии, что пришел спасти грешных и больных, а не здоровых и праведных. Конечно, «Остров» в вашей жизни – самый программный фильм, хотя вы с течением времени можете по-разному относиться к этому…

– Нет, я отношусь к этому очень свято и благодарно.

Сух2.jpg

– Но почему Лунгин именно вам предложил роль отца Филарета? Как он увидел в вас этот характер, во многом, как кажется, противоположный вашей натуре, вашей харизме? Ведь если Мамонов в фильме на своем месте и в своем амплуа, то ваша роль для многих оказалась неожиданной.

– Это его талант, интуиция. Я и сам не знаю, как он рискнул, а он, конечно, рисковал. Он ведь говорил Пете Мамонову: «Побойся Бога, какой он Филарет!» И вдруг Петя сказал: «Попробуйте, вы его не знаете». То есть разглядел меня именно Петр. И Петр предложил мою кандидатуру. Но одно дело предложить, другое – рискнуть, взять, утвердить. Это дорогого стоит. Чудо. А с другой стороны, Филарет – это очередная, качественная, хорошая работа в моей биографии, ведь меня, после окончания института и работы с Фоменко, 13 лет вообще в упор не видел кинематограф! Хотя я был на учете, в картотеке «Ленфильма», – не вызывали, ну не нужен, не интересен. Я не знаю, какие причины были у агентов (тогда они назывались работниками актерского отдела), почему я не был востребован. Но вдруг однажды – понеслось! И даже было так, что меня зовут, а я говорю: не хочу, не надо! Меня зовут, и я делаю одолжение, и в результате началось… То есть мое возвращение в кино произошло через отказ, через отрицание, через обиду, потому что однажды в 80-х годах меня унизили, оставив на съемочной площадке: маленький эпизодик предложили и забыли на площадке, и я сам добирался обратно с солдатами в фургоне, чтобы переодеться. Тогда я сказал: больше ни ногой в этот кинематограф! Но пройдет несколько лет, и вдруг машина кино так закрутится в моей жизни… Это я сегодня, можно сказать, очень мало снимаюсь, как будто время мое ушло и я не интересен нынешнему режиссерскому поколению. Но там, в 90-х, когда действительно был кризис, разруха, кинематограф как хромая утка, я снимался, я и минуты не стоял на месте, у меня было очень много работы. И даже кто-то однажды сказал по этому поводу: Господи, что они в нем нашли! И мне это передали: говорят, мол, всё Сухоруков да Сухоруков. Я сначала расстроился, а потом подумал: а может быть, я олицетворяю время?

– А как вы думаете, когда у творческой личности после периода затишья вдруг наступает взрыв творчества, вал предложений, что это – случайность, воля свыше или кончился период подготовки?

– Я не знаю. Просто я всегда был готов к тому, что когда-то все закончится. Может и не начаться, и я это понимал. И я всегда, оглядываясь на кумиров и на биографии былых поколений, понимал, что может быть взлет, может быть не посадка, а падение, может быть и забвение, и забвение обязательное. Много ли мы вспоминаем великих актеров, на которых мы выросли? Мы многих ведь забыли. Даже я забыл фамилию актера, который играл в фильме «Королевство кривых зеркал» Йагупопа 77-го. А ведь он же в свое время столько играл! А тот же Миляр, который… все Бабы-Яги были его! И огромное количество актеров, которые были как бы актерами второго плана, оставили такой клад, такое богатство нам… Но мы их забыли. Поэтому я, понимая это, думаю: Витя, не обольщайся, это только неумные люди и со слабой психикой думают, что вот они сегодня в прожекторах, в славе, в деньгах, в обожании, в поклонниках и поклонницах, что они теперь мессия. Это великое заблуждение, великая ошибка. Потому что человек становится глупым в этот момент. Надо к этому относиться как к ремеслу: да, это твое призвание – пришло твое время или удача постучалась к тебе в дверь, в окно, в душу. Но это все равно полустанок твоей жизни, который твой поезд промчит, и дальше не знаешь, что тебе предстоит – пересесть на самолет или ты опрокинешься в кювет.

– Почему-то у вас это так трагично прозвучало…

– Подождите, а в чем трагизм? Ну если мы все умрем? И почему-то люди не любят эту тему, но мы умрем, и это то, что нас роднит всех! Самое главное общее у всего человечества, у космоса есть одна вещь – смерть! Я даже тут однажды задумался: как же природа нас создала и не подготовила не только к смерти, а даже не готовит нас к старости? Я не буду говорить о болезнях и так далее, но мы живем и почему-то боимся того, что обязательно будет, обязательно случится. А мы этого боимся, мы этого не любим, мы этого не хотим – удивительно. Вот где философы нужны. Потому что, как ни странно, можно бояться того, чего можно избежать, но как можно бояться неизбежности? Удивительно. Поэтому это не трагизм, это факт.

– Хочется еще выразить удивление пророческим посланием «Брата-2». Помню, как многие воспринимали его в качестве некоего фарса, шуточной фантазии, а сегодня мы видим, что он стал эпохалкой, документом эпохи. Как советская пропаганда, над которой народ когда-то подтрунивал, а сегодня, глядя на мировые геополитические бури, изумляется: так все это было правда? Эти два «Брата» оказались каким-то чудом в киноискусстве.

– Это гений Балабанова. Он много чего угадал. Обратите внимание на фильм «Про уродов и людей». Это закодированная история. Там очень много зашифровано о нашей жизни. Сиамские близнецы, например, Толя и Коля, у которых единая артерия – один спивается, а другой хочет его спасти, но не может и понимает, что они погибнут вдвоем. Или эта обнаженная, обнажающая породистая женщина, у которой была красивейшая биография – дворянка, которая 10 поколений шла, чтобы родиться. Она прошла по мосту всей истории своей страны, и к чему она пришла? – Задрали юбку и использовали не по назначению. Не дай Бог нам дожить до того, что нам задерут подол и отстегают. А для этого надо как-то понимать себя иначе…

Сух4.jpg

– Говорят, что у Балабанова оставалось чувство вины из-за гибели Сергея Бодрова и его съемочной группы, и это приблизило его конец…

– Я на эту тему с ним не разговаривал. Однажды он сказал, что горюет и считает себя виноватым, что они там остались. Больше он не комментировал и не расшифровывал это признание. Но я вам скажу про себя – и о нем. О нас. Когда он умер, когда его гроб стоял в Князь-Владимирском соборе в Петербурге и его отпевали, именно в это время, в эту минуту я был в храме Гроба Господня в Иерусалиме и ставил за него свечи. Вот чудо какое-то: я не оказался рядом, на похоронах я не был из-за гастролей, но был в это время, как ни странно, в более чудесном месте… Мы расстались с ним неожиданно, мы закончили с ним сотрудничать как-то одномоментно: после «Брата-2» он меня пригласил еще один раз в «Жмурки» сняться, и больше мы с ним не работали. Я задавал ему неоднократно вопросы, получал разные ответы, а чаще не получал ответов вообще, и вот так мы расстались и жили последние годы на расстоянии. И размышлять на тему, что он делал и чувствовал, у меня нет оснований и права. Я просто не знаю.

– Могли ли вы в своем советском детстве, юности помыслить о том, что когда-нибудь будете играть роль Ленина, как получилось в «Комедии строгого режима»?

– Ну что вы, конечно, не думал. Мы хотим быть врачами, артистами, космонавтами, а задачу быть Лениным никто перед собой не ставит. Все мы родом из СССР и помним, как в определенный момент прославление вождя мирового пролетариата достигло прямо-таки абсурдного размаха. Ленин был просто везде. «Комедия строгого режима» вышла на экраны в 1992 году. Мы расставались с гигантоманией, с массовым Лениным. В те годы мы вступили в период распада, великого сокрушения большой страны, мы себя теряли и уничтожали, жалели и искали... Это был такой раздрай, когда можно было позволить себе все, что угодно, и ничего за это никому не было бы. Не думаю, что излишнее внимание к увековечиванию Ленина меня смущало, нет. Мне это не мешало жить. Даже если бы бюсты вождя стояли во дворе каждого дома – ну, кто-то вокруг цветочки посадит, а рядом будут пьяницы пить вино. Это не портило моей жизни, – были другие проблемы. Мы к этому привыкли – жить в таком идеологическом мире. А что касается моего отношения к роли в «Комедии строгого режима», где я сыграл, кстати, не Ленина, а заключенного Зуева, которому была поручена роль вождя, – именно так я к этому и относился. И, получая эту роль от режиссеров Студенникова и Григорьева, я обрадовался не тому, что буду играть Ленина, а тому, что актеру Сухорукову попалась роль, где можно сыграть сразу трех персонажей: заключенного Зуева, Владимира Ильича Ленина в понимании Зуева и сам процесс сочинения Зуевым своего вождя. Это примерно такая же роль, какая досталась Леонову в «Джентльменах удачи».

Сух1.jpg

Если же говорить о марксизме-ленинизме и о том времени, – это мое время, и я от него никогда не откажусь. Любил ли я его, ненавидел ли – сегодня так неважно! Это в прошлом. Есть прекрасная картина Максимова – «Все в прошлом». Так вот, я – та самая старуха, которая сидит в плетеном кресле, закатив глаза, а заколоченная усадьба – это страна, где я родился. Вам не обидно, вне зависимости от идеологии, осознавать, что вы родились в стране, которой больше нет? Что однажды к вам подойдет маленький человечек и спросит: «А где это – СССР?»

– Но, с другой стороны, когда мы с родителями в советское время ездили на поезде в отпуск из Казахстана на юг, то ужасались контрасту между покосившимися черными деревенскими избами в России и роскошными кирпичными домами на Украине. Все-таки после развала Союза Россия стала богатой, процветающей страной, потому что перестала кормить окраины.

– Не заводите, пожалуйста, эту тему, потому что на нее я могу спорить бесконечно! Вы увидели покосившиеся дома. И коммунистов сейчас ругают за то, что они прикрываются запуском в космос человека, как будто других достижений нет. Я сам вышел из барака, который в XIX веке Савва Морозов построил для рабочих, – я уходил из этого барака в армию в 1973 году, и не было у меня никакой квартиры, и я не буду говорить вам, что меня эта жизнь устраивала, потому что я никакой другой жизни не знал! Сегодня мне тычут в нос Германией, Испанией, Америкой, потому что там якобы лучше живут, но, уверяю вас, и там можно найти такое, от чего встанут волосы дыбом. Я спрашиваю благополучных людей в благополучных странах: у вас есть тюрьма? Полиция? Психиатрические лечебницы? Самоубийства? Да, все это у них есть! Так чем же они от нас отличаются? Да только тем, что одеты получше да кушают посытнее, но за все приходится платить, и они за это платят. Живя в благополучных странах, они жалуются мне на свою жизнь! Все относительно. У них сосед на соседа звонит в какое-то учреждение и говорит: «Проверьте, откуда у него машина, откуда у него средства на отдых». Много странного там, и нечего даже говорить на эту тему!

А что касается перекошенных изб… Это большая тема. И можно задать сегодня вопрос, почему они перекошены. Много задают вопросов, почему после войны побежденные лучше живут, а мы хуже живем. Только это так все примитивно и поверхностно. Я однажды в глубокой деревне женщину пожилую спросил: «Теть Дунь, а что это у тебя забор-то весь поваленный?» Говорю: «Давай новый поставим». «А зачем? Не надо, – ответила она. – А вдруг сожгут? А вдруг украдут?» У нее на это (что она отказывается от нового забора) тысячи «вдруг». И это не то что она придумала, или ее блажь, или ее безумие. Это ее практика жизни. Мы в окружении нас мира так прожили, Россия так прожила свою жизнь, что у нас на бездорожье есть «вдруг», на грозу во время дождя есть «вдруг», на поваленный забор «вдруг». Вот что надо изучать – не забор, отсутствие забора или бездорожье, а вот эти «вдруги» надо изучать! Почему мы все время оглядываемся? Почему мы все время настороже? Почему мы все время огрызаемся, хитрим, лукавим, ловчим? Огромное количество есть пословиц и поговорок, которые свойственны только российскому народу, многонациональному между прочим. Нашествие Пугачева на империю было настолько многонациональным – там не было границ, там были народы. И сегодня нам есть над чем подумать. А я ее люблю всякую. Понимаете, насмотрелся я мира-то, и по Америке нагулялся. И не потому, что я такой весь из себя чернорубашечник, Боже упаси. Все, что губит человека, унижает и уничтожает его, – я против этого. Но я Родину люблю всякую. Почему? Да потому, что она Родина. И не надо больше это обсуждать. Потому что когда начинают заводить дискуссию о квасном патриотизме, еще каком-то патриотизме, придумывают всякие эпитеты патриотизму, это сбивает вас с толку, это вас уводит куда-то в другую тему. Нет у патриотизма эпитетов. Нет эпитетов у имени Родина, Земля, Отечество. Или боль. Боль она и есть боль. Радость она и есть радость. И как вы ее ни обзывайте, это все равно уже будет обертка.

– Кстати, в отличие от многих жителей Запада мы можем свободно и в любом количестве держать скотину и сажать огороды.

– Вот и я после нижегородских гастролей выйду из поезда в моем Орехово-Зуево и пойду возделывать свой огород.

Беседовала Светлана Высоцкая

Благодарим
за помощь: