Иконописец Николай Сметанин

11 марта 2016

«Человек отступает от канонов, когда его жизнь теряет вкус и ценность»

Любое течение в искусстве черпает силы и вдохновение в творчестве своих предшественников, и в иконописи таким неиссякаемым источником для русских художников испокон веков было византийское искусство, как и сама Византия стала для России крестной матерью, наставницей в вере. К сожалению, история не пощадила большую часть византийских памятников, которые оказались в руках турецких варваров, и сегодня островки богатейшей византийской культуры мы можем лицезреть в основном на территории Италии. Это Равенна с базиликами и баптистериями постройки VI века, Сицилия с огромными соборами и капеллами в Монреале и Палермо XII века, Венеция и, конечно, Рим. О том, какое значение в истории христианского искусства и богословия имеют эти памятники и как влияют на современных русских иконописцев, мы побеседовали с известным нижегородским иконописцем Николаем Сметаниным.

– Что в Италии на вас произвело наибольшее впечатление?

– Из всех итальянских сокровищ Византии, пожалуй, самое сильное впечатление на меня произвела Равенна, и конкретно базилика Сан-Витале (святого Виталия). Мне кажется, что именно здесь наиболее сильно проявилась присущая византийцам цельность, и это, без всяких сомнений, главная жемчужина византийского искусства из всех сохранившихся до наших дней. Не случайно равеннские мозаики признаны экспертным сообществом как не имеющие себе равных за пределами Константинополя, где, как известно, находится Святая София, красота которой и величие когда-то сподвигли русских послов убедить князя Владимира принять православие в качестве государственной религии. Сан-Витале – это самый византийский храм на сегодня, потому что, на мой взгляд, в его мозаиках как нигде показано торжество преображенной твари. И, как мне кажется, это самый православный по архитектуре храм из всех, какие я видел, – несмотря на многие отличия, он тяготеет к формам Святой Софии Константинопольской.

san-vitale-aerial.png

Существует известное понятие в православном богословии – торжество православия, и именно в Сан-Витале это прочитывается. Хотя если сравнивать базилику с итальянскими храмами более позднего папского периода, то она гораздо скромнее по убранству и ничуть не помпезна. В Сан-Витале присутствует все одновременно: и камерность, и какое-то золотистое свечение мозаик, дающее ощущение преображения и постоянно идущего света. Если бы я пытался найти этому какой-то звуковой аналог, то сравнил бы его с нескончаемым гомоном птиц и стрекотанием насекомых, по сути – гомоном природы, причем с какой-то райской тональностью. На мозаиках Сан-Витале земля, растения, дельфины – все это настоящий космос, в котором перемешивается небесное и земное, и все звучит в какой-то одной космической гамме. И такое сильное это произвело впечатление, что все дальнейшее я подсознательно сравнивал с Сан-Витале. И ничто не могло произвести на меня большее впечатление, чем эта базилика.

vitalvn3-op.jpg

Но Равенна разная. Если в Сан-Витале мы видим единую космогонию неба и земли, эту космичную цельность, объединяющую все воедино, когда Бог присутствует одновременно и на небе, и на земле, и человек с Ним везде присутствует, и торжествует всякая тварь, то в остальных храмах и баптистериях не возникает впечатления такой полноты. В том числе и потому, что там много утрат. Но, например, в Сан-Аполлинаре-ин-классе (базилике святого Аполлинария) также очень много античных знаков, раннехристианской символики. Чем вообще примечателен VI век? Тем, что древняя символика играет в искусстве не декоративную роль, а задает тон всему изображению. Именно так видел мир и искусство древний человек, в отличие от современного. Древний человек видел, чувствовал божественную природу твари, поэтому мы и испытываем, глядя на равеннские мозаики, ощущение преображенной твари. Почему исчезает древняя символика? Наверное, потому, что человек теряет цельность восприятия мира. Он пытается усилить свое чувство за счет объемов, но цельности видения у него уже нет. А в Сан-Витале это еще есть: там Бог и человек являются соучастниками общего дела, там ты вроде бы все видишь своими глазами, но при этом чувствуешь, что, возможно, Господь видит так же. Ты вместе с Богом смотришь на изображение, как будто вовлекаешься в единый процесс с Ним.

apsemosaic-144B8981671776D9CAC.jpg

Можно сказать, что этим характеризуется церковное искусство VI века. Хотя, когда я позже знакомился с мозаиками этого же периода в Риме в храмах Косьмы и Дамиана, Сан-Клементе, такого ощущения у меня уже не возникало. Видимо, Равенна – это действительно шедевр. Видимо, византийский император Юстиниан, по инициативе и под надзором которого в ней строились базилики и баптистерии, очень много положил на это сил, ведь Равенна была в то время столицей Западной Римской империи. А Юстиниан, как известно, был глубоким богословом и активным церковным деятелем. Он пытался достичь цельности во всем: и в церковном искусстве, и в жизни Церкви, и в управлении империей, объединяющей Запад и Восток, в каком-то смысле даже в объединении неба и земли. Он каким-то образом умел соединять эти вещи.

san-vitale-400154.jpg

– Можно ли утверждать, что в более поздних, XII века, мозаиках Сицилии присутствует только небо?

– То, что мы видим на Сицилии спустя шесть столетий, а именно в кафедральном соборе пригорода Палермо Монреале, – уже другое искусство, воплощающее в себе вполне развитое богословие. Там налицо полное подчинение изображения богословским догматам, библейскому сюжету. В огромном по объему соборе на внешнем ярусе мозаик изображены ветхозаветные сцены, а на внутреннем – новозаветные, и все это разворачивается последовательно, как события библейских страниц. При этом исполнены мозаики на высочайшем уровне, над ними, безусловно, работали профессионалы. Можно сказать, что мозаики Монреале – это торжество богословия, самого учения Церкви. Может быть, не случайно поэтому собор имеет самый сохранившийся, во всей полноте, интерьер – такого нет ни в одном храме мира, имеющем подобный возраст.

0_732e0_42e424ea_XXL.jpg

Хотя в архитектуре собора виден настоящий слоеный пирог, полная эклектика, родившаяся под влиянием норманнского, арабского, византийского, европейского течений в искусстве. Но при этом внутри – абсолютная цельность, четко проработанная богословская программа. Чего, кстати, нет в Сан-Витале в Равенне, где отсутствует последовательность сюжетов, а есть отдельные вкрапления тем, которые художнику показались наиболее важными, в частности сюжет с Авелем или ветхозаветная Троица. В Монреале мы не увидим древней символики, орнамент там играет чисто прикладную роль, он находится в нишах, арках и ничуть не мешает сюжету. По площади и целостности замысла собор в Монреале имеет один из крупнейших мозаичных циклов мира: 130 мозаик покрывают практически все внутренние стены собора на площади около 10 000 квадратных метров. При этом большая часть мозаик выполнена в рекордно короткие сроки – между 1183 и 1189 годами. Конечно, главной среди мозаик Монреале является огромное изображение Христа Пантократора в центральной апсиде, руки которого широко распростерты и как бы обнимают всех находящихся в храме.

Sicilia_Monreale2_tango7174.jpg

– А всегда ли наличие четкой богословской программы росписи храма вызывает к жизни шедевр?

– Если сравнивать Сан-Витале и собор в Монреале, то здесь, скорее всего, разные богословские программы. И можно утверждать, что в Монреале реализовалась четкая богословская школа. Это объяснимо, так как XII век – это уже полнота христианской, церковной истории. В VI веке еще не сформировалось церковное богословие, еще не состоялись все Вселенские соборы, поэтому богословская мысль находилось в движении. В зависимости от актуальности той или иной проблемы, степени разработки того или иного церковного догмата на первый план выходили соответствующие сюжеты и темы в искусстве. Скажем, когда обсуждалось положение о воскресении Христа, в иконографии зазвучал красный цвет как символ искупительной жертвы или золотой как символ божественного света. И, как правило, такие темы в те века захватывали все просвещенное общество.

0_637e1_2b84ea6a_XXL.jpg

Кстати, в Монреале мне довелось побеседовать с одним итальянским богословом-искусствоведом, который проводил экскурсию по собору для молодых священников. Мне стало интересно узнать у него как профессионального византолога, каким образом в наше время нужно составлять богословскую программу для росписи храмов, кто над ней больше должен работать – художник или богослов. И на этот непростой вопрос он ответил, что самая лучшая богословская программа – это отрывок из «Повести временных лет» Нестора Летописца, когда византийский православный богослов вкратце рассказывает князю Владимиру Священное Писание. Для меня как для русского человека это было очень неожиданно и интересно. Ведь, по сути, богословская программа для любого храма действительно есть изложение Священного Писания различными средствами.

– А каковы ваши впечатления от Рима, который многими людьми воспринимается сегодня как центр христианского искусства?

– Конечно, в восприятии русского православного человека Рим остается колыбелью католичества, но в этом городе сохранилось немало очагов православного искусства, немало базилик с потрясающими византийскими мозаиками. Однако мне в этом смысле не повезло – я начал осмотр его достопримечательностей с собора святого Петра, и вся эта гигантомания, вся эта папская культура меня просто подавила. Представьте себе, огромные скульптуры в три человеческих роста, вся эта мощь и богатство, конечно, потрясают, но вместе с тем и подавляют. И если в Сан-Витале человек – соработник Богу, то в соборе святого Петра этого чувства нет. Ты смотришь на эти скульптуры и ничего кроме них не видишь, не видишь Бога, который должен присутствовать в церковном искусстве. Потому что эти скульптуры заслоняют собой всё, в том числе и Бога, и это естественно для гуманистической эпохи, когда человек ставит себя выше Бога, – Бог в этом искусстве гораздо скромнее человека. Однако позже я эстетически и духовно отдохнул в базиликах Сан-Клементе, Санта Мария ди Маджоре и других, мозаики в которых выполнены в традициях VI века. Они похожи на Сан-Витале, но гораздо суше. Это интересный момент, и, возможно, так произошло потому, что в Рим часто входили варвары и часто все разрушалось, так что в этой сухости мне видится именно варварское влияние.

– В Италии есть еще один очаг византийского искусства, причем в самом туристически известном городе – Венеции. Что вам довелось увидеть там и что впечатлило?

– Попав на один из венецианских островов – Торчелло, самое безлюдное место не только Венеции, но и, можно сказать, всей туристической Италии, мы испытали изумление. По большому счету, сокровище оказалось как будто спрятанным от человеческих глаз. На западной стене базилики Санта Мария Ассунта с IX века сохранилась очень интересная мозаика Страшного Суда во весь объем стены. Это изображение, кстати, берут иногда за образец российские иконописцы, в частности во время росписи в кафедральном Александро-Невском соборе в Нижнем Новгороде десятилетней давности.

ven968.jpg

Наверное, нигде изображение Страшного Суда так глубоко и символично не исполнено, как там. Самая крупная композиция – Сошествие во ад, которая задает тему всем, в том числе более мелким сюжетам. На этой мозаике очень четко богословски обоснованны, объединены сюжеты Сошествия во ад и Страшного Суда, чего, кстати, не делают сейчас. Что касается изобразительного аспекта, на мой взгляд, там все более суховато, чем в Сан-Витале, но основательно проработано и богословски оправданно, и без всяких сюрреалистических оттенков, какие иной раз используются в изображениях Страшного Суда. События постземной жизни изображены там вполне реалистически, они захватывает зрителя, так что ты не можешь вырваться из их плена, ты вовлекаешься в рассуждение о главном – а где ты окажешься после Страшного Суда? Как всякая значимая идея, это не может оставить человека равнодушным.

– А что вы скажете о главном символе Венеции – соборе Сан-Марко?

– Прежде всего, я его не узнал. Подхожу к нему и вижу невероятную архитектурную эклектику, где такая сильная мешанина стилей, что у меня возник только один вопрос: что это такое? Когда мне ответили, что Сан-Марко, я был поражен. Один из самых известных символов Венеции и всей Италии произвел на меня удивительно негативное впечатление.

adc869ca24024a99b58e9d9f50c4181b.jpg

Но когда входишь внутрь, впечатление, слава Богу, меняется. Там видишь такую же цельность, как в Монреальском соборе, такую же мощь. И если собор в Монреале – это базилика, то все-таки Сан-Марко – это настоящий крестово-купольный византийский собор, который строился по принципу Софии Константинопольской. И эта архитектура делает сюжеты не столько повествовательными, как в базилике, где ты невольно начинаешь считать количество сюжетов вместе с колоннами, а мощно влияет на твое восприятие. Ты заходишь и видишь во всех куполах и апсиде храмового пространства несколько изображений Спасителя, среди которых Спас Эммануил и так называемая Этимасия, то есть изображение трона с престолом, на котором возлежит Евангелие – символ живого слова, Логоса, учения, одной из ипостасей Иисуса Христа. Эта тема Спасителя сразу прочитывается и становится преобладающей. Я бы сказал, что в Сан-Марко разыгрывается своеобразная Евангельская мистерия, нежели в красках повествуется история Священного Писания. И очень приятно было увидеть часть первоначальной стены храма византийской постройки, которая оказалась гораздо скромнее и в то же время величественнее, чем весь остальной архитектурный объем, изуродованный невероятной эклектикой. Кстати, когда я высказал свой восторг по отношению к этой части стены и недовольство остальным объемом одному итальянцу, он удивился. «Что ты! – сказал он. – Это ведь жизнь. Жизнь в том и состоит, что все меняется: стили, предпочтения, каноны». «Это не жизнь, – ответил я, – это безвкусица, бесконечное наслоение одного на другое. И это происходит тогда, когда жизнь человека теряет вкус, теряет свою цельность и ценность». Это и есть суть гуманистической культуры, отказавшейся от чистоты и глубины Евангелия. Эта всеядность, желание показать, выпятить себя, утвердиться на земле в ущерб памяти о вечном, небесном – все это следствие и одновременно причина того отпадения от духовных основ жизни и творчества, которое мы наблюдаем с начала эпохи Возрождения и до сегодняшнего дня. Потеряв или сознательно отказавшись от небесных ориентиров, приверженцы гуманистических идей перестали понимать главное – в чем источник вечной жизни, они потеряли свою цельность, свой духовный стержень.

Venice_-_Basilica_San_Marco.JPG

– Наверное, когда человек отходит от Бога, вся его жизнь превращается в сплошную эклектику…

– Если говорить о Сан-Марко, то мы видим, что архитектурой, фасадными деталями и вообще внешним видом строители были озабочены больше, чем внутренним содержанием храма. Внешнее для них оказалось гораздо важнее. Негативные последствия этого мы видим в эпохе Возрождения, когда художники уже не понимали средневекового, основанного на церковной догматике искусства. Это был уже новый дух времени. Если в Сан-Витале император выступает как сослужитель Богу, как прихожанин этого храма, то римских пап в последующие столетия сложно отнести к соработникам Бога, они уже скорее начальники, а точнее, как сами себя наименовали, наместники Бога на земле. Вот как изменился дух некогда христианской Европы за несколько столетий. Самое ужасное, что этот дух проник в Россию при Петре I, и мы стали отходить от иконографических канонов, которые имели чистые источники. И если Андрей Рублев вдохновлялся византийскими образцами и творил шедевры, перед которыми до сих пор замирают тысячи людей, в том числе европейцев, то последующие поколения иконописцев многое потеряли. И лишь в ХХ веке у русских художников появилась возможность насладиться настоящим церковным искусством – византийскими первоисточниками. Когда Виктор Васнецов, расписавший в сказочном русском стиле знаменитый Владимирский собор в Киеве, открыл для себя расчищенные древние фрески Феррапонтова монастыря, то с изумлением признался: «Мы с Петром Нестеровым по гордости своей думали, что создаем новое церковное искусство, а настоящая икона оказалась гораздо выше и мощнее того, что мы могли о ней предположить».

Беседовала Светлана Высоцкая

Благодарим
за помощь:

  • 28.07.2017 Пожертвование 1501189442 500.00 рублей на восстановление храма Зосима и Савватия