Музыкант Алексей Зубарев («Аквариум»)

26 сентября 2016

«РОК-Н-РОЛЛ ЖИВ – МЫ ДЕРЖИМ ЕГО»

Многолетние поклонники группы «Аквариум» знают Алексея Зубарева в основном как гитариста, сотрудничество которого с Борисом Гребенщиковым насчитывает более десяти лет. Хотя на концертах группы под его пальцами звучали также клавишные, виолончель и флейта. А любителям кино он известен как автор музыки к российским фильмам, в частности ко всем картинам Александра Велединского. За работу над его предпоследним фильмом «Географ глобус пропил» Зубарев получил приз имени Микаэла Таривердиева на фестивале «Кинотавр». Неделю назад маэстро приезжал в Нижегородский центр культуры «Рекорд», где провел мастер-класс и концерт, а также побеседовал с нами о жизни и творчестве.

– Невозможно не задать вам первый вопрос об «Аквариуме» – как вы оказались в этой группе?

– Мне, наверное, повезло, причем везло с детства. Я начал выступать на сцене и преподавать раньше, чем получил какое-либо образование. В 14 лет я уже играл на стадионе в саксонской Швейцарии, а первые гастроли у меня были в 12 лет в ГДР. Тогда это называлось «дружба-фройндшафт»: были детские коллективы, пианисты и гитаристы, которые гастролировали. Быть может, мы не так хорошо играли, но нас «толкали», нам давали возможность. Мне вообще везет по жизни все время: например, совершенно случайно познакомился с вашим земляком, Александром Велединским, и в 2001 году он пригласил меня в Москву к Тодоровскому в качестве автора музыки к его первому сериалу «Закон». Почему это произошло? Позже, кода мы с ним говорили об этом, он сказал: «Ты один не стал со мной спорить о том, что кино может быть и совсем без музыки». Кроме того, что я пишу музыку к документальному и художественному кино, я работаю в детском театре: надеваю шапку сосны и сижу импровизирую, аккомпанирую немому кино. И это параллельно с работой в «Аквариуме», до которой мне пришлось поучиться на педагога, на дирижера, поруководить оркестром, театром, поработать в училище педагогом, аранжировщиком и всем остальным… Когда ты кинокомпозитор со ста фильмами, тебе проще играть на гитаре в коллективе, потому что ты уже, в общем-то, не совсем гитарист. Потому что в этом коллективе надо не просто играть, но что-то такое добавить. Если бы здоровье мое было получше, если бы не так болели руки и все остальное в силу многолетней нещадной эксплуатации, я бы играл на виолончели, на флейте и много на чем еще, но теперь я понимаю, что играю только на гитаре, причем и это-то стараюсь делать как можно меньше. А начинающим музыкантам скажу только одно: ребята, приготовьтесь. Скорее всего, будет и вверх и вниз, будут взлеты и падения, вас будут выгонять и говорить вам слово «бездарь». Я получал штамп профнепригодности несколько раз в жизни. Когда я переводился с дирижерского отделения на оркестровое, педагог сказал мне буквально следующее: «Вам не надо поступать, вы профнепригодны». Я ответил: «Простите, я шестой год уже учусь». Не то чтобы я плохо играл, – я просто не соответствовал стандартам этого педагога. Как можно походя ставить такое клеймо? В 14 лет мне сказали: никогда не идите в музыку! А я потом в этом учебном заведении преподавал много лет и получил там звание педагога-новатора. К этому надо приготовиться, потому что тебя будут шпынять, и тебе будет казаться временами, что ты никому не нужен, и первый продюсер тебя бросит и выкинет… Это нормально! Сейчас я переживаю, как мой сын, культуролог, изучавший иудаику в университете, киновед, кандидат наук, играет на барабанах в хэви-металлической группе.

– Каковы отношения музыкантов между собой в «Аквариуме»?

– Мы не считаем себя членами группы, мы просто как-то естественно оказываемся в «Аквариуме» – и всё. Мы с Борей так, не специально, и познакомились. В 1991 году он приглашал мою группу, «Сезон дождей», с собой на гастроли. У него было «Кино» для внутреннего употребления и «Сезон дождей» – для международного. Это была инструментальная группа, мы играли в кингкримсоновском направлении, выступали в основном в Прибалтике, и я все никак не мог понять, как Боря собирает свой состав, хотя вокальная музыка меня не интересовала. Мы с ним вообще-то родились в одном роддоме, жили на одной улице, и у нас всегда была возможность о чем угодно поговорить. И мы, встречаясь, много говорили. Потом довольно серьезно поговорили на Соловках во время гастролей: как вы это пишете, а вот это как у вас получается? Потом я понял, что у него с составом бывают проблемы, а у меня бывают проблемы с музыкой. А потом как-то я ехал в поезде на «Утреннюю звезду» с Илоной Броневицкой в качестве сессионного гитариста и встретил «Аквариум» – тогда это был «БГ бэнд». И Боря сказал: «Да что ты туда едешь? Давай лучше с нами на студию, запишем «Русский альбом». Я сыграл с Илоной – и поехал к Боре. Потому что я с ним говорю на одном языке. И пусть когда-то мы говорили пафосно, например у Бори была фраза «Мое сердце пахнет, как Невский проспект», но все мы ведь реально с одного перекрестка – Невский, Коломенская, Восстания, Маяковского. Мы все там выросли, в одних и тех же дворах, и в какой-то момент выяснилось, что из семи музыкантов на сцене пятеро родилось в роддоме на Снегиревке. Как-то оно так получается, срастается – внутренний посыл и синхронность восприятия. Боря старше меня на пять лет, но когда мы стали выяснять какие-то моменты музыкальной биографии, выяснилось, что гитару в руки мы с ним взяли в один и тот же месяц, практически одновременно начали слушать Битлов… Конечно, есть и большие расхождения, но, как говорит Сева Гаккель, «наших там уже больше, чем здесь». Словом, как у Бори складывается, получается состав – я не знаю. Он просто слышит, что сейчас нужна какая-либо конкретная краска, что чего-то в звучании не хватает и надо это что-то добавить, и если он считает нужным, то, возможно, придется добавить целый симфонический оркестр. Причем произойдет это не для того, чтобы выпендриться и сыграть, как великие, с оркестром. И оркестр не будет заменять электронное звучание, растягивая «картофелины» на несколько тактов, – он будет делать то, что не можем сыграть мы по объективным причинам. Оркестр. Или хор. Детский, например. В общем, у Бори полно абсолютно спонтанных вещей. Он невероятно «наслушан», у него в голове колоссальный банк информации. Он ведь математик по складу своему – учился в математической школе, соседней с моей, и, если не ошибаюсь, получал специальность в области матстатистики. У него есть склонность к запоминанию, собиранию, систематизированию имен, стилей. Он слушает очень много музыки – это его стихия – и прекрасно понимает, куда, в какую сторону в данный момент его музыка должна пойти. Я же как композитор отдаю безусловное предпочтение импровизации перед предопределенностью, поскольку много работаю в кино и музыку не формально выстраиваю, а по картинкам, по впечатлениям. Тем боле что сейчас есть техническая возможность записать несколько вариантов и потом проиграть их вместе с видеорядом, посмотреть и послушать, как все сочетается, а потом записать уже красиво, с оркестром. К сериалам, конечно, оркестр писать не успеваешь: подчистил, подправил – и всё.

– А когда вы на репетициях работаете над аранжировками, главное слово остается за Гребенщиковым или у вас демократия?

– Конечно, он решает это. Хотя мы и предлагаем, и ругаемся, и непонимание полное бывает, – каждую секунду это может быть. Но я четко знаю, что после того, как я не играл столько лет с ним (больше десяти) и снова стал, я не лезу (стараюсь) ни в какие аранжировки, потому что у меня есть свои любимые наработанные вещи, которые непроизвольно вылезают, и не стоит этим мешать. Пусть лучше аранжировщиком будет какой-нибудь англичанин или серб, а я сыграю на гитаре, тогда будет богаче палитра. Но когда все-таки я что-то делаю, то в двух-трех случаях даже не из десяти, а из пяти у Бори открываются широко глаза и он говорит: «Что это? Я вообще не понимаю, зачем это и что ты написал?» И сейчас я понимаю: да, наверное, ему это не понятно, и совершенно не обижаюсь, ведь это моя история, она может не нравится, хочешь – переделай или напиши по-другому.

BG_20130419_024.jpg

– Много лет играя с «Аквариумом» и параллельно переключаясь на другие проекты, вы ощущаете понижение профессионального уровня или это просто разные истории?

– Конечно, истории разные, в том числе по подходу. Но у Бори уровень очень серьезный, что часто не понимают даже серьезные музыканты. Только снобизм, наверное, их сдерживает, чтобы признать, что у «Аквариума» серьезный подход, серьезная музыка. Обвинения обычно касаются того, что ноты фальшивые, голоса нет, так себе темки, вообще мелодии не особенно. Всегда найдется, к чему придраться, и мы это прекрасно знаем. Но когда ты работаешь с разными людьми, то прекрасно понимаешь, что у Бори и личная прочность невероятная, и у него есть тот подход к концерту и к любому событию, которого нет у абсолютного большинства музыкантов. Не скажу за всех людей, но у музыкантов его нет. Потому что он близок к очень категоричному, жесткому подходу – доделать до точки. Это не значит, что он считает, будто всё сделал идеально. Он сделал настолько, насколько это сегодня вообще реально. То есть если не реально здесь – он поедет в Англию, если не реально в Англии – поедет в Америку, найдет нужного музыканта. Но дальше идти некуда. Точка, когда идти некуда, и время уже уходит – вещь нельзя мариновать год. Мы на сегодняшний момент на земле, земные люди, можем сделать только это. Но будет он делать это до предела, и он единственный человек, который – сколько я уже на сцене? лет 45? – ни одного своего концерта не бросил, он не может спустить его на тормозах. Как другие: ну, сегодня что-то у меня (или у вас) не пошло, ну и ладно, – аплодисменты, и мы ушли. Нет, он будет переть, он будет играть три часа без антракта, три с половиной, пока не добьется того ощущения, которое ему нужно. Я такое же жесткое ощущение видел только у одного своего партнера, причем он перенял это от своего брата: я некоторое время аккомпанировал цыгану-чечеточнику Гоше Гороховскому – был такой в Петербурге, и он жив, но уже не танцует, у всех танцоров ранняя пенсия. Если он ошибался на сцене в одном движении и мы с ним не совпадали, то могли часа два после этого на сцене пахать, пока не добивались полной синхронности. Он не шел в гримерку пить чай и лимон кушать, а добивался этого ощущения. И если он вдруг решил запеть и не попал в ноту, то он будет 20 раз попадать в эту ноту. Он делал это как профессиональный артист на репетициях. А у Бори это на уровне ощущений. Пока он не добьется своего – профессиональными методами, мистическими, артистическими, какими угодно, он не успокоится.

– И все же в 80–90-е годы от него «сияние исходило» мощнее, и количество фанатов зашкаливало…

– Вы представляете, сколько он сыграл квартирников? Я думаю, они получили свои дивиденды в основном не за счет концертов в больших залах, а потому что играли по квартирам, иногда даже вдвоем. Бывало, и в мастерских у художников на 50 человек, на 20, иногда с толпой. Но не на большую публику, а именно за счет близкого общения. Он выходил и мог играть и для пяти, и для десяти человек – в коммунальной квартире, на крыше, где угодно. Точно так же и сейчас он не может выдерживать, когда у него большое расстояние до зрителя. Вот яма оркестровая стоит, и он говорит: либо людей туда пустите, либо закройте, чтобы мы встали на край. Он часто играет на улицах, в кафе – это совершенно нормально. Недавно мы в его школе играли. Он сначала собрался один, я ему говорю: «Что ты один поедешь? Давай пошумим». Сын его тоже приехал с перкуссией, и мы втроем поиграли. Это совершенно естественная вещь. У него нет такого ощущения, что он пошел тяжко работать. Он радуется возможности поиграть. Будет переживать, что где-то что-то не срастается. Мы ведь уже с тем опытом, когда у нас не бывает лени. Есть возможность поиграть – так слава Богу.

– Это почему? Потому что где-то финал уже близок?

– Конечно! А как же. Мы же прекрасно понимаем, что столько лет не играют и столько лет не живут. Если я играю – слава Богу. Я вообще живу уже третью или четвертую жизнь. Мне всё дано… Мое поколение ушло в армию и не вернулось – все улетели в Афганистан, а мы вернулись трое из целого призыва. Потому что я сказал, что хочу в погранвойска, когда не было еще Афганистана. Мне везет всю жизнь, понимаете… И последние три дня службы я провел ровно на том острове, в погранчасти, где сейчас живу, – на Малом Высоцком. Тоже совпадение. Хотя после службы я покинул это место и больше никогда в нем не появлялся многие годы. Но когда мы из-за аллергии и астмы переехали из Петербурга в Выборг семьей и однажды смотрели из окна через море на остров, я сказал: «Как интересно, я ведь там был. Поехали туда?» Мы с женой и сыном сели в машину и поехали, проехали мимо нашего будущего дома, не обратив на него внимания. Хотя это красивый дом, большой, белый, на верху скалы. А когда начались семейные проблемы и нам надо было съехаться с тещей, которая заболела, и собрать всех вместе, подумали: зачем покупать квартиры какие-то, давайте купим дом и уедем туда! Сын в аспирантуре, жена по Интернету работает, английский преподает, теща была на пенсии, правда не успела вселиться, умерла за неделю до покупки дома. Но мы переехали в этот дом, и теперь туда все приезжают – и внуки, и друзья. Хотя сначала были проблемы как у питерских людей: я-то еще более-менее тертый, а семья выросла вся в центре города, вообще никуда не выезжала, но привыкли за эти годы. С Балтики дует ветер. Дом стоит наверху, на отшибе, на скале, его почти сносит. Чистый воздух, чистая вода. Людей – тысяча человек. На острове недавно построили лукойловский порт, к которому провели мостик. Поэтому у нас только одна проблема – иметь три машины в семье, потому что иначе не выбраться. Раньше Финляндия была от нас в 200 метрах, сейчас финны отодвинулись.

– Напоследок, может быть, банальный, но всегда актуальный в России вопрос: как, по-вашему, жив ли рок-н-ролл?

– А как же, конечно, – мы держим его, стараемся. Так же как и буддизм жив, и христианство, сколько бы патриархов ни сажали…

Беседовала Светлана Высоцкая

Благодарим
за помощь:

  • 26.10.2016 Пожертвование 1477505869 1000.00 рублей на медикаменты